узнаете ли Вы когда-нибудь, насколько дороги мне? Не знаю, долго ли смогу писать, ведь дело происходит в общей комнате, где, как Вам известно, все отдыхают от мук преподавания – приходят сюда, чтобы покурить, выпить кофе и, к сожалению, поболтать. Поэтому меня отвлекают, а через двенадцать минут нагрянет Дженкинс-младший и примется терзать ни в чем не повинную пьеску Баха. Прошлая среда была чудесна, верно? Порой я думаю (или, скорее, мне приходится думать), что из наших драгоценных минут, проведенных вместе, мы извлекаем гораздо больше, чем люди, незнакомые с нашими трудностями, способные встречаться и выражать свои чувства открыто, когда им заблагорассудится. Но как же я скучаю по Вам! Вы бесконечно редкое, чудесное создание, во всех отношениях, какие только можно вообразить, Вы гораздо лучше всех, кто мне когда-либо встречался. Иногда мне хочется, чтобы Вы не были настолько хороши – так бескорыстны, великодушны, неутомимы в своем внимании и доброте ко всем, кто Вас окружает. Мне свойственна жадность, я хочу Вас всю себе. Ничего, я понимаю, что это невозможно, и никогда не повторю своего непростительного поступка тем вечером, когда мы побывали на променад-концерте, до конца своих дней я буду сгорать со стыда, слушая Элгара. Я знаю, что Вы правы; моя сестра зависит от меня во всем, с чертовой финансовой стороны, как Вы это называете, а у Вас родители, которые оба зависят от Вас. Но иногда я мечтаю о том, как мы оба обретаем свободу, чтобы быть вместе. Вы – все, чего я желаю. С Вами мне не страшно жить хоть в вигваме, хоть в приморской гостинице – знаете, из тех, где на обеденных столах букеты бумажной гвоздики, а на этикетках недопитых бутылок вина инициалы тех, кто его не допил. Или в хорошеньком, как игрушечка, тюдоровском особняке на Большой Западной дороге, с розовой вишней и «золотым дождем» у прихотливо замощенной дорожки – любой уголок, моя дражайшая Ари, будет преображен Вами. Если бы да кабы… пожалуй, тогда я бы…
