У меня снова щелкает в виске. «Знаешь, – слышу я голос Изабеллы, – ты у меня, должно быть, последний. А может быть, и единственный». Невероятно, но никакого изумления, не говоря уж о негодовании, я не чувствую. Чему удивляться? Она танцевала с ним на моем дне рождения, называла его святым, он единственный из учеников, кроме меня, приехал ее провожать. Он всегда как бы маячил на заднем плане.
«Может быть, единственный», – повторяю я про себя. А Петька, он тоже был «единственный»? Бывает ли два «единственных»? Значит, врала? Получается, наш роман был еще более диким, чем мне казалось. Бог ты мой… А вдруг у нее были романы и с другими?
Я перевожу дыхание, чтобы подавить внезапный прилив запоздалой ревности. «Если никто не страдает, все в порядке». Я произношу эту мантру, которая когда-то была моей заповедью, и пытаюсь примерить ее на роман Изабеллы с моим другом.
– Знаешь, Сашка, у меня к тебе просьба. Если не захочешь ее выполнять, ничего страшного, – прерывает мои лихорадочные размышления Петя, и снова чешет лоб в том же покрасневшем месте. Речь идет уже не о прошлом, а о настоящем, так что на этот раз я все-таки потрясен: – Она ведь мне тоже писала, как и тебе. В следующем письме или телефонном разговоре сообщи ей, пожалуйста, что я больше не хочу от нее ничего получать. Я ей до сих пор ни разу не ответил – просто не мог.
Молчание.
– Помнишь, ты признавался, что не можешь заставить себя полюбить родную мать, хотя знаешь, что должен?
Я киваю.
– Вот так и я. – Петя явно радуется найденной аналогии. – Не могу заставить себя ее простить, хотя знаю, что должен. За последние несколько недель она стала мне ближе собственной мамы. А потом взяла и свалила. Матери могут бросить своих детей, только если умирают. – Он выглядит так, словно готов расплакаться. – И, представь, она понимает свою подлость. И просит у меня прощения за свое предательство, за свою трусость. – Петя опять смотрит на фотографию матери, безуспешно пытаясь разломать свой деревянный мундштук. – Тебе-то что, ты уедешь и увидишься с ней, а я не могу уехать. Я русский, мое место здесь, на биофаке. – Он кивает на голову лося, потом на фотографию деда. – Да и как я оставлю деда? Он стареет, и близких у него нет никого, кроме нас.
Молодой дедушка сурово смотрит с фотографии, не подавая никаких признаков старения. Раздается скрежет металла – зверек в клетке решил немного побегать в своем колесе. Облегчив душу, Святой Петька снова становится похож на мечтательного подростка, только на лбу у него остаются красные полосы.
– Нет, Петечка, – говорю я, – не смогу я передать твое послание. Я тебе соврал. Нет у меня контактов с Изабеллой. Не хочу вдаваться в подробности, но мы с ней плохо расстались. Насовсем. Я ей несколько раз писал, но она мне не ответила. И по телефону мы не ни разу не говорили. Все мои новости – из третьих рук. А после твоего рассказа я понял, что она просто не хочет больше со мной связываться.
– Господи, ужас какой! – Святой Петька выглядит ошеломленным. – Ты должен жутко переживать! Ты же, конечно, скучаешь по ней куда больше меня. И предательство по отношению к тебе… – Он приостанавливается.
Я молча киваю. Затихшая за год боль от отъезда Изабеллы снова начинает всплывать, но я заталкиваю ее обратно.
Забыв про умученный мундштук на столе, Петька закуривает сигарету без фильтра и глубоко затягивается, сплевывает с губ крошки табака со словами «Экая гадость!», потом перебирается по дивану поближе ко мне, сжимает мне плечи и сбивчиво начинает еще одно признание:
– Она мне говорила, что вы… что у вас… ну, был роман, по-взрослому.
«С какой стати она так с тобой откровенничала?» – чуть не вырывается у меня, но Петька задумчиво продолжает.
– Видишь ли, она меня хотела научить, как… – Он прокашливается. – Как это делается с девушками. Я ей жаловался, что никогда не найду никакой, которая примирилась бы с моим невежеством в таких вещах. Вот она и придумала мне помочь, или убедила себя, что сможет.
Все это становится существенно важнее, чем вопросы о моем собственном романе с Изабеллой Семеновной.
– И сколько же все это продолжалось? И почему ты говоришь «что думала, что сможет»?
– Встречались мы раза два в месяц. – От ответа на мой первый вопрос Святой Петька уклоняется. – И все без толку. Ничему она меня не научила, и с девушками я соображаю еще меньше, чем раньше.
Петька нервно дергается: все эти откровения даются ему нелегко. А меня вдруг захлестывает волна благодарности своему лучшему другу, который, будь он трижды русский, никогда бы не выдал меня фашистским оккупантам, что бы ни несла на этот счет моя мама.
– Петька, – пытаюсь я его утешить, – все эти уроки житейской мудрости – чушь собачья. Меня всю жизнь учили, что нужно держаться своих и ублажать учителей. И что вышло? Мой самый близкий друг – ты – русский. Лара, единственная любимая женщина, с которой я встречался, – тоже. А Изабеллу я честно ублажал и влип, по большому счету, в кошмарную историю.
О подробностях типа подложного выпускного сочинения и последней встречи с Ларой я все-таки умалчиваю.
