Ну да, квартира трехкомнатная, но в спальне едва помещается узкая кровать и маленький письменный стол, на котором стоит столитровый аквариум с печальной и одинокой золотой рыбкой, а рядом – клетка с тем же хомяком что и десять лет назад. Нет, должно быть, другим: хомяки долго не живут. Этот либо воскрес, либо с тех пор уже третий или четвертый.
Побитая стена отделяет Петьку, хомяка и золотую рыбку oт необъятного письменного стола в кабинете профессора. Судя по раскладному дивану, он же – его спальня и гостиная. Когда хомяк громыхает в своем колесе, ритмический железный стук легко проникает сквозь тонкую стену.
Мы сидим на раскладном диване, на котором обычно спит профессор, напротив внушительного книжного шкафа, увенчанного знакомой гигантской головой лося. Лось и большая фотография молодого дедушки 1930-х годов кажутся такими же вечными, как и хомяк. Над диваном висит освещенная солнцем фотография молодой женщины с двумя круглолицыми светловолосыми мальчиками. Это Петькина мама за два месяца до смерти. Такой он ее и запомнил. Я пытаюсь представить, каково это – потерять мать в четыре года. Петька тоже смотрит на фотографию, но как-то беспокойно, словно его одолевают неведомые мне переживания.
Учимся мы рядом, но виделись за время, прошедшее с проводов Изабеллы, лишь изредка. Кстати, в тот день двое пограничников, повалив меня на землю, почему-то не доставили меня в отделение милиции, где я, несомненно, получил бы еще один окончательный урок житейской мудрости. Либо сами менты, либо обитатели обезьянника обработали бы меня по полной программе. О воздушном терроризме, повторю, тогда еще не слыхали, и мой поступок показался зеленомундирным военнослужащим достаточно невинной шалостью. Меня просто вывели через калитку с летного поля на другую сторону забора и оставили там с Петькой и Игорем без дальнейших последствий.
Петька-студент мало чем отличается от Петьки-старшеклассника, даже его нынешние серые брюки сильно смахивают на школьную форму. Более того, его новая стрижка – точно такая же, как была в первом классе, разве что лоб стал сантиметра на два выше, предвещая грядущее облысение.
Потягивая свое пиво (уже по четыре бутылки на каждого), мы подводим итоги успехов и неудач наших школьных друзей. Дон поразил всех, поступив на юрфак университета, откуда его до сих пор не выгнали, несмотря на серьезные запои; что ж, мы всегда знали о его легендарной устойчивости к спиртному. Практичная Зоя после не менее удивительного поступления в лучший медицинский институт столицы собирается выучиться на гинеколога и – внимание! – встречается с математиком-евреем. Видимо, собирается уезжать. Валерка и Лара поступили в Институт нефти и газа (в просторечии – Керосинка). По слухам, их роман разваливается, и учеба на одном и том же курсе не доставляет им никакого удовольствия.
Сереже едва удалось поступить в презираемый всеми Институт пищевой промышленности. Ранние браки, за которыми быстро следует рождение детей и довольно скорый развод – не редкость в империи. Вот и Сережа собирается жениться на своей случайно залетевшей сокурснице. Каюк Сереже. Что до Нади, то экзамены в пединститут она провалила, работает на часовом заводе, уже успела выйти замуж и скоро родит. А вот учительницей она станет не скоро.
Посудачив о своих одноклассниках, мы переходим к судьбе нашей бывшей учительницы. Она живет в Монтерее. Давид учится на программиста, а Изабелла Семеновна осваивает английский. Еврейская община выплачивает им небольшое пособие, которого худо-бедно хватает на жизнь. Изабелла преподает русский язык будущим американским шпионам в Монтерейской школе, кажется ЦРУ. Все это я слышал от Игоря, а он (будучи слишком осторожным, чтобы получать письма от предательницы родины) – от Миры, которая регулярно переписывается со старой подругой. Не раскрывая своего источника, я делюсь этой информацией из третьих рук с Петькой, который отвечает на нее ворчливым фырканьем и открывает свою пятую бутылку пива. Пустыми бутылками уже заставлена значительная часть дедовского письменного стола.
– Так она тебе написала! – говорит он.
Не в состоянии сказать правду о нашем предотъездном разрыве и его причине, я утвердительно киваю. На самом деле ничего я от нее не получал – к моему великому огорчению. Выпросить Изабеллин адрес у Миры не вышло: мы пару раз сталкивались с ней на каких-то выставках, однако разговаривать со мной она не пожелала. Что я ей, прокаженный? Наконец, выведав адрес у Игоря, я ей два раза написал, но не получил ответа. Разрыв оказался окончательным.
– А ты сам не подумываешь об отъезде? – вдруг спросил Петька.
Я медлю с ответом. После того как мне раскрылся смысл
