Сжимая в руке бледно-зеленый листочек выездной визы (паспортов эмигрантам-евреям не полагается, они теперь лица без гражданства), она бредет к будке пограничного контроля. Давид с девочками уже там. Они просовывают в окошко свои бумаги. Суровая пограничница в ядовито-зеленой форме пристально сверяет их лица с фотографиями и шлепает по документам какими-то печатями. Потом они появляются на лестнице, машут нам рукой и вновь исчезают из виду, на этот раз – безвозвратно.
Боль ударяет меня внезапно: ослепляет, обжигает, едва ли не заставляет терять сознание, как тот хирургически точный удар в висок после выпускного бала. Что имеем – не храним, потерявши – плачем. Вот истинное значение слова «никогда».
Осиротевшие воспоминания о жизни с Изабеллой мелькают у меня в голове, заставляя забыть и о выпускном, и о вступительных экзаменах. Ошеломленный и парализованный, я застываю в тусклой пещере Шереметьево, под пустой бетонной лестницей, ведущей к свободе, под скрытыми камерами видеонаблюдения. Мысль у меня только одна: запомни, запомни! Запомни эту боль, она из того же семейства, что сама жизнь и смерть.
Медленно движется к выходу Игорь. Мира утирает глаза носовым платком. Петькино лицо пылает. На миру и смерть красна? Нет. Все они потеряли только друга, а я – родственную душу, которая была для меня всем: учительницей, любовницей, матерью, помощницей в житейских делах. И вот сейчас она подойдет к огромному самолету «Аэрофлота» поднимется по трапу и навеки исчезнет.
Игорь уже у дверей, Мира направляется к нему. Меня вдруг охватывает непривычное спокойствие. Все кусочки складной картинки под названием «Уроки житейской мудрости», которую я до сих пор так старательно и охотно собирал в одно целое, встают на свои места. Уроки, полученные от отца, от матери, от непутевого братца Мишки, от любвеобильного эстрадного певца на Черном море. От шпаны после выпускного вечера, от двух ментов в метро, от умирающего петуха на рынке.
С небывалой провидческой ясностью, как случается только в переломные мгновения жизни, я вижу всю сложившуюся картинку. Но она не похожа на блестящее и счастливое будущее, обещанное моими стариками. Вместо обещанного блеска на ней зияющая пустота, гласящая: никакие уроки житейской мудрости в этой империи не упасут твое горло от ножа, если ты жид, натянувший слишком модные штаны.
Этот урок я усвоил на собственной шкуре, и он, пожалуй, ценнее всех остальных, вместе взятых. Он не должен пропасть впустую, а времени у меня почти не осталось.
Вооруженный все тем же небывалым спокойствием, я знаю, что делать. Медленно поднимаю ногу от пола, делаю первый шаг, словно ступаю по болоту. Голова моя работает с лихорадочной скоростью. Выйдя из терминала, я поворачиваю не к автобусной остановке, как все остальные, а направо и, убыстряя шаги, бегу к торцу здания, где за ненадежным заборчиком (времена воздушного терроризма еще впереди) открывается вид на летное поле.
Самолетов не так много, а близко только один. Только к нему, с ревущими двигателями и синей надписью «Аэрофлот» на корпусе, и идут все пассажиры сквозь живой коридор, образованный пограничниками. В центре процессии – Давид, а следом – дочки и жена. Оглянувшись проверить, не идет ли кто-нибудь за мной, я вижу, что Игорь с Петей на углу терминала, метрах в тридцати от меня, начинают стремительный рывок в мою сторону.
А мне пора. Я перелезаю через ограждение и бегу к самолету.
Огромное летное поле кажется бесконечным. Я ускоряю бег, чтобы успеть, прекрасно понимая, что сквозь цепь пограничников мне не прорваться. Оно и не нужно: я просто хочу подобраться достаточно близко, прежде чем меня изловят. Почему-то солдаты подымают тревогу, только когда я уже в нескольких шагах. Изабелла оборачивается и видит, что меня уже схватили.
Ей не о чем беспокоиться. Я не собираюсь нарываться на неприятности. Мне просто нужно поделиться с ней только что обретенным знанием. А потом пускай избивают до полусмерти, мне все равно.
– Мы еще увидимся! – кричу я и, пока пограничники сбивают меня на асфальт: – Я еще прие-е-е-дy!
Год спустя в теплый воскресный вечер мы с Петькой пьем пиво у него дома. Дедушка на даче вместе с Петькиным младшим братом, так что мы одни. Это последние выходные перед началом наших занятий на втором курсе. Как и ожидалось, Петька учится на биофаке, метрах в ста от моего химического факультета.
Студенческая жизнь, крепнущая дружба с Игорем и его приятелями, да и зарождающийся интерес к эмиграции поглотили меня настолько, что я давно не бывал в этом доме. Впрочем, он мало изменился с тех пор, как я, потрясенный, посетил его впервые много лет назад. Зато изменился я: повзрослел и, как говорится, накопил жизненного опыта, так что жилье декана уже не кажется мне таким пугающе роскошным.
