– Честно говоря, – наконец начинаю я, – не без этого. Только не то чтобы обдумываю, скорее мечтаю. Мне все время мерещится, как я машу вам на прощание с лестницы в Шереметьево, а потом улетаю. Даже учиться не хочется. Химия мне никогда не нравилась. Если я уеду в Штаты, то о ней благополучно забуду, так что какой смысл? Правда, Игорь и другие постоянно капают на мозги, что без профессии я там на первых порах не обойдусь. Так что приходится зубрить. А язык я уже учу, американские рассказы читаю. Двадцать-тридцать новых слов в день – неплохие темпы! – говорю я с притворной скромностью и отпиваю глоток теплого «Жигулевского». – Правда, это не так просто – уехать. Знаешь, сколько справок нужно? Одни смехотворные, другие просто издевательские. – Петька внимательно слушает. – Вот, скажем, справка об исключении из комсомола. Представляешь, какой кайф они словят, когда будут меня выгонять? Но шутки в сторону, меня после этого, скорее всего, выставят из университета тоже. А если получу отказ, заберут в армию как миленького. А еще требуют официальную бумагу от родителей об отсутствии материальных претензий. Если старики упрутся, у меня даже документов не примут. И я их понимаю – каково навсегда расставаться с единственным сыном? Я еще с ними не говорил, не могу себя заставить.
– Ничего себе! – Петька на минуту задумывается. – Слушай, а в Штатах есть антисемитизм?
– Хрен его знает. Могу только догадываться. Вообще-то эта чума есть в любой стране, наверное. Но все-таки ограничений на прием на работу или в институт, как говорится, по национальному признаку, там вроде бы нет. Среди знаменитых американцев полно евреев, взять хоть Киссинджера, – размышляю я. – Похоже, что для евреев там свобода, равенство и братство. Следуй общим правилам, как все, и выбьешься в люди. А тут, чтобы чувствовать себя человеком, приходится все время плыть против течения. – Я вспоминаю первый урок с Изабеллой Семеновной, ее экстравагантный наряд и крамольное домашнее задание. – Как наша любимая учительница.
Сколько же правил мы нарушали с ней вместе! В Михайловском, в музеях, у нее дома, в дедушкином дачном поселке. Если б Петька не назвал ее год с лишним назад своей второй матерью, я непременно раскрыл бы ему свою тайну.
– Да. – Петька с мечтательным видом глядит в пространство. – Она была очень, очень независимой женщиной. Тем нас всех и подкупила, наверное.
– А давай за нее выпьем?
– Вроде мы и так пьем весь вечер?
– Пить-то пьем, но ведь не за нее?
Петька вскакивает.
– Погоди, у дедушки в буфете пылится огроменная бутыль настоящего рома, он ее с Кубы привез в незапамятные времена. Если немножко отлить, он не заметит.
Он возвращается из гостиной с полупустой бутылью размером с добрых пять водочных першингов. После того как мы заимствуем из нее два раза по сто граммов, уровень жидкости в ней действительно почти не изменяется.
– За Изабеллу Семеновну, вечную нарушительницу правил! – провозглашаю я.
Чокнувшись, мы залпом осушаем стаканы. Грудь после рома горит сладостным огнем, голова кружится. Я ложусь на дедушкин диван-кровать и закрываю глаза. В ушах у меня звенит «Болеро» – то самое, вечером при свечах. Головокружение не прекращается.
Петька садится у меня в ногах и смотрит на фотографию своей настоящей матери с детьми. Через три года после ее смерти старший мальчик с этого снимка задал учительнице поразивший меня вопрос в наш первый день в школе. С тех пор прошло уже десять с лишним лет.
– Помнишь, ты говорил, что Изабелла стала тебе второй матерью? – говорю я, думая о том, насколько же наша учительница не похожа на освещенную солнцем стройную женщину с этого снимка.
Петька смотрит на меня с беспокойством, нервно чешет свой лысеющий лоб, оставляя на нем красный след, берет со стола резной мундштук и сжимает его в зубах.
– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит он, потупившись. – Я уже год как собираюсь… с самого Шереметьево.
Петька нервно вздыхает и силится заговорить, но слова застряли у него в горле, будто рыбья кость.
– Ну? – спрашиваю я.
Он снова обращается к портрету матери, словно за помощью, и наконец обретает дар речи.
– Она стала мне больше, чем матерью. Гораздо больше, – говорит он, отводя взгляд в сторону и беспокойно передвигаясь. – Ты понимаешь, надеюсь?
Ничего я пока не понимаю, но автоматически киваю. Недоумевающий Петька ждет, когда же до меня дойдет смысл его слов. Через несколько тягучих секунд в виске у меня раздается легкий щелчок, и я, наконец, соображаю, в чем дело. Наверное, это отражается на моем лице, потому что мой собеседник невесело улыбается.
– Об этом не знает ни одна живая душа, – говорит он. – Никто на свете. Да и зачем о таком рассказывать, если у всех в памяти сохранился от нее такой, можно сказать, светлый образ? Но
Петька бросает на меня испытующий взгляд и вгрызается в свой мундштук так яростно, что у него белеет челюсть.
