Пытаясь отдышаться, я бреду домой по кипарисовым аллеям ботанического сада, невольно читая непонятные, но завораживающие латинские названия экзотических растений на табличках. Солнце светит так сильно, что тень в саду кажется еще гуще, и когда, ослепленный, я захожу в тенистый участок аллеи, то не сразу вижу, как Юля с Витей целуются на садовой скамейке рядом с его замечательным транзисторным приемником. У меня все еще имеется возможность отступить на безопасное расстояние незамеченным! Подглядывая за парочкой, я с грустью обнаруживаю, что целуются они неумело, даже как-то по-детски, не то что Жан Маре и Милен – и тут же ретируюсь, размышляя об уникальных особенностях Юлиной морали.
Я прихожу на балкон заранее, а родители припаздывают. И внизу, и на балконе куда меньше публики, чем на выступлении сладострастного певца в черном смокинге. Свет гаснет, снова загорается, и хрупкая певица начинает с легким акцентом исполнять мою любимую песню про лето. Слова, понятно, дурацкие, но голос, ах, какой голос, полный такой сладкой тоски, что хочется погрузиться в нее и уплыть неведомо куда.
Этот голос зачаровывает меня не меньше, чем утренние
Когда песня кончается, публика внизу разражается неистовыми аплодисментами, а окружающие меня избранные сохраняют олимпийское спокойствие, зная, что звуки их рукоплесканий все равно не донеслись бы до певицы. Зал затихает, музыка возобновляется, волшебный голос, усиленный динамиками, вновь наполняет воздух, и океанский лайнер опять пускается в ночное плавание по звездному южному небу.
Между тем Юля рядом со мной как-то странно ерзает, сильно мешая мне плыть, так сказать, по волнам светлой печали и наслаждаться вокальным искусством. Более того, ее импортное платье при этом издает противный шелест. Уголком глаза я четко вижу ее в профиль (и привычно отмечаю его сходство с Софи Лорен), за которым скрывается Виктор. Не поворачивая головы, я направляю любопытный взгляд исследователя вниз и вправо.
Ха! Назойливый шелест, оказывается, исходит от руки Вити, которая гладит Юлины коленки, едва прикрытые платьем. А ерзает мамина подружка оттого, что противится попыткам своего ухажера либо задрать ей платье, либо засунуть руку под подол. Я вижу, как ходит вверх-вниз широкая мужская рука в крупных венах, которые под резким светом фонаря под лайнерской крышей кажутся выпуклыми. А Юлины нежные ручки приходят в движение лишь изредка, чтобы предотвратить нарушение некоей невидимой границы.
Вокальное искусство, со всей его сладкой тоской, вдруг становится мне, как говорится, по барабану. Весь мой внутренний мир сводится к Юлиным коленкам, мужской руке в резком свете фонаря и шелесту ткани. Все мои чувства сосредоточились в краешке глаза, в ушах, ставших натуральными радарами, и в мышцах шеи, которые не дают мне повернуть голову, чтобы не пропустить ни секунды сражения за подол Юлиного платья. Мужская рука поглаживает женскую коленку, время от времени упорно пытаясь подняться повыше, а решительные женские руки предотвращают эти попытки. Действие продолжается достаточно долго, чтобы я успел поразмышлять над его значением.
Нет, никак не ожидал подобного безобразия от Вити, этого грустного и сутулого вопросительного знака во плоти. Понятно, что он мог потерять голову, но не настолько же, чтобы лезть под юбку приличной даме во время концерта? Приглушенный бархатный голос, светлая печаль. Мне мерещится, что я сижу рядом с Милен. На ней, разумеется, мини-юбка. Рука моя блуждает по ее коленкам. Интересно, на каком этапе моя желанная запротестует? Да она вообще не станет возражать, наоборот – нежно прошепчет мне: «Молодой, да ранний!», возьмет мою клешню в ладошку и сама положит ее на самое-самое сокровенное место. А уж там…
Покуда я предавался мечтаниями, небо совсем почернело, а пение стало еще задушевней. Между тем мужская рука на коленках Юли ухитрилась перейти незримую границу, полностью проникнув под подол прекрасной дамы без дальнейшего сопротивления (читай – при молчаливом одобрении) с ее стороны.
