А вот родители моей одноклассницы Зои друг друга просто ненавидят. Они продолжают жить в одной квартире (точно такой же, как наша) и совместно пользоваться кухней и ванной комнатой, но уже десять лет как не разговаривают. Сама Зоя – очень независимая и всегда немного колючая. Не могу представить, что она даже во младенчестве могла кому-то позволить вытирать себе попку. Практичная девочка считает, что родители не могут разъехаться из-за невозможности разменять квартиру и будут продолжать свое неестественное сожительство до скончания века.
Мои собственные родители где-то посередке. Они ссорятся. Точнее, мама разговаривает с папой на повышенных тонах, пока он молча занимается своими делами, чаше всего – что-то пишет. Когда ее речи становятся слишком оглушительными, он произносит что-то односложное, и мама на время успокаивается. Спят они врозь, прикасаются друг к другу редко и отпуска проводят отдельно. До рассказов Мишки все это представляется мне вполне естественным. Однако же, если супруги спят в отдельных кроватях ночью и избегают телесных контактов в остальное время, как же они занимаются сексом. В сущности, я даже не уверен, что они друг другу нравятся.
– Пап, а ты любишь маму? – задаю я свой бестактный вопрос.
Машина начинает вилять и громыхать по разбитой обочине узкого шоссе. Потрясенному папе удается спасти нашу жизнь, вырулив обратно на дорожное полотно. Нервно поерзав, он отвечает вполне искренним голосом:
– Маму я очень люблю.
Снова тишина, на это раз напряженная.
– А почему? – звучит еще один бестактный вопрос. Наверное, я многое унаследовал от мамы, потому что, не дожидаясь ответа, выступаю в роли сурового судьи: – Дома она тебя ругает, на людях унижает. Я недавно сообразил, что никогда бы на такой не женился!
Папа вздрагивает, словно от внезапной боли. Некоторое время он ведет машину молча, а потом говорит фразу, смысл которой дойдет до меня только лет через сорок:
– Она женщина, Сашенька. Они не такие, как мы. К ним нужно относиться по-другому.
Оценить этот блестящий ответ, целиком основанный на идее мужского превосходства, я не в силах. Взамен я отвергаю его в качестве некоего общего места. При всей мужской дружбе и задушевном совместном отдыхе я сомневаюсь, что папа разбирается в женщинах, любви и таинственном «сексе». Для меня он обычный подкаблучник, изгнанный из маминых роскошных покоев (почти тридцать квадратных метров!) в мою убогую комнатенку (восемнадцать квадратных метров). Властвует в семье, конечно, мама. Официальная причина изгнания (храп) кажется мне неубедительной. Ну, храпит и ладно, кого это волнует? Лично меня – ничуть, сплю себе как младенец. В качестве будущего представителя сильного пола я эту домашнюю тиранию переживаю очень болезненно (больно и за папу, и за себя, раз я тоже мужчина), особенно когда папино унижение происходит при посторонних.
Сейчас мы ни дома, ни на людях и посторонних никаких нет. Мы катим куда-то по разбитому шоссе и, как любые мужики родом из Восточной Европы, беседуем как равные, об отношениях со слабым полом, словно два князя о своих крепостных. Пейзаж, убогий и прекрасный, напоминает старую японскую акварель и зачаровывает своей монотонностью, и даже редкие встречные машины не нарушают его обаяния. Какие чудные, неповторимые минуты! Посплетничали о маме – и будет. Есть, в конце концов, вещи и более сокровенные, которые можно обсудить в задушевной беседе, тем более что я до сих пор не разобрался в Юлиных кавказских приключениях, а главное – в том, что же все-таки о них известно моим старикам и когда они об этом узнали.
– И к Юле ты тоже относишься «по-другому?» – в духе Макиавелли спрашиваю я, переводя разговор с мамы на ее подругу, однако до поры до времени умалчивая о своих наблюдениях на балконе Дома творчества.
– Ну конечно, – отвечает папа с видимым облегчением. (Кому понравится, когда собственный сын лезет в отношения между родителями?)
– Ладно, – говорю я, отметив, что папа поддается на провокацию. – А как же Арон? Он тоже должен относиться к жене «по-другому»?
Папа, чувствуя подвох и снова напрягаясь, механически отвечает:
– Естественно!
При этом он не отрывает глаз от дороги и выглядит так, словно страдает изжогой. Проехав уже две трети пути к Кордону, мы оказались в российской глубинке, среди бесконечных трехцветных лугов и полей (то зеленых, то желтых, то бурых) и кое-как построенных деревень, по которым бегают полуголые детишки. Их бесформенные матери в бесформенных же платьях стоят у шоссе, предлагая проезжающим ведра яблок и картошки. Поглощенные задушевной беседой, мы яблоками не отвлекаемся и едем мимо.
Я, наконец, беру быка за рога:
– Даже если она ему изменяет?
Искоса посмотрев на меня, папа почему-то не очень удивляется и (в духе мужской дружбы и задушевной беседы) решает говорить со мной, как со взрослым:
– А с чего ты взял, что она ему изменяет?
