Тут возникает серьезный вопрос. Неужели унылый Витя, тот самый, который выглядел на пляже верным рабом Юли, а потом неумело целовался с ней в ботаническом саду, мог отважиться на подобную дерзость? Гладить коленки, сражаться с женским платьем, залезать даме под подол? Неужели Юлины чары превратили его в супермена?
Концерт завершается. В зале вспыхивают огни. Публика беснуется, надеясь вызвать своего кумира на бис. Высокомерные постояльцы Дома творчества тоже снисходят до аплодисментов. Я наклоняюсь над коваными чугунными перилами, чтобы в последний раз взглянуть на великую певицу, а Юля с мамой у меня за спиной обсуждают ее голос и платье. Пора расходиться. Я оборачиваюсь, чтобы полюбоваться выражением лица осмелевшего исследователя женских коленок, но при свете он вдруг оказывается отнюдь не Витей, а вовсе даже Аланом. Я был прав! Виктор на такие подвиги не способен.
Зеленый свет, красный свет, уроки житейской мудрости – да пропади оно все пропадом! Мне не спится. На следующий день, отчаявшись понять все сложности любовного квадрата, включающего Витю, Алана, Юлю и Арона, я иду за разъяснением к маме.
«Они просто друзья, – осторожно говорит мама, и тут же повторяет: – Они просто друзья, ты все выдумываешь!» В ее голосе отчетливо слышится некоторое лицемерие, словно в тот раз, когда она пыталась убедить меня, что поданное на обед жаркое сделано из курицы, а не из освежеванного кролика, которого я вчера видел на кухне.
– Это курица.
– Нет, это кролик, мам. Видишь? Ножка совершенно другая, к тому же их четыре, а крыльев вообще нет!
Мама отвечает на мои попытки логического мышления неожиданным взрывом чувств:
– Ешь КУРИЦУ! Ты кому веришь – матери или своим завиральным глазам?
Нынешний конфликт, замаскированный под мирное обсуждение, происходит на тенистой террасе нашей съемной комнаты, пока папа предается шумному послеобеденному сну.
– Мам, я же точно видел, как он ее лапал, я совсем рядом сидел. Ты меня что, считаешь за слепого? Или за идиота?
– НЕМЕДЛЕННО ЕШЬ КУРИЦУ!
Я убеждаюсь, что грубые приемы против мамы бессильны. Нужно что-то потоньше.
– Мамочка, – произношу я неотразимо вкрадчивым голосом, старательно подражая моему нынешнему идеалу в черном смокинге. – А что бы ты сделала, если бы увидала, как они целуются?
Мой новый голос поначалу приводит маму в замешательство, но в конечном итоге моя уловка срабатывает.
– Такого просто не может быть. Мы же лучшие подруги, она мне все бы рассказала.
Какой приятный сюрприз! Оказывается, вкрадчивость – прекрасное средство вызвать собеседника на откровенность. Не теряя времени, я иду в решительную атаку:
– Ты хочешь сказать, что вы с Юлией рассказываете друг другу о своих романах?
Мама, оторопев, сразу жалеет о том, что попалась в мою ловушку.
– Как ты смеешь! Мы подруги, и у нас нет никаких романов!
Мы оба какое-то время молчим. Храп на заднем плане меняет тембр – видимо, папа перевернулся во сне на другой бок. Понимая, что я напрасно обидел маму, пристегнув ее к Юлиным романам, я спешу исправить положение:
– Мам, а представь на минутку, что Юля тебе не все рассказывает, и ты случайно увидишь, как она целуется с Виктором или Аланом. Что бы ты сделала?
Мой голос становится еще вкрадчивей.
– Ну, я бы с ней завела серьезный разговор, – отвечает мама с неожиданной вдумчивостью. – И сказала бы, что так поступать нельзя.
Хм. Ответ, может быть, и глубокомысленный, но уж больно банальный.
– А если она будет по-прежнему все отрицать? – нажимаю я.
Мама снова замолкает, и я понимаю, что задаю вопросы, которые раньше никогда ее не заботили. За отсутствием готовых ответов ей приходится задумываться перед ожидающей аудиторией (в моем лице). Она колеблется, будто пытаясь оценить, способен ли я буду понять ее ответ.
– Мам? – жалобно вопрошает аудитория.
– Рисковать дружбой я бы из-за этого не стала, – наконец, говорит она тихим голосом, потом, откладывая книгу, твердо повторяет: – Не стала бы, нет.
Аудитория молчит. Аудитория благодарна за серьезное к ней отношение. Аудитория пытается подняться на столь же философский уровень и задает вопрос, практически не менее важный, чем заданный Петей в первый день школы:
– А как же Арон?
Еще не закончив говорить, я уже понимаю, что взрослые таких вопросов не задают.
– Рисковать дружбой я бы из-за этого не стала, – повторяет мама в третий раз, но уже иным тоном, словно пробудившись от страшного сна.
Задумчивый голос сменяется снисходительным и слащавым, тем, которым она разговаривает с детьми и о детях. Занавес опустился, аудитория превратилась в единственного сына, сидящего на террасе под тенью каштана. Папа по-прежнему храпит в комнате. Слащавый голос без всяких следов сложных взрослых мыслей дает мне стандартный пустой ответ:
– Вырастешь, Саша, узнаешь.
