Открывая глаза в полдень, я понимаю, что никогда в жизни не чувствовал себя так отвратительно. В лицо мне, словно кирпич, ударяет резкий запах рвоты, и я начинаю жалеть, что проснулся. Зловоние исходит от неаппетитной лужицы на полу, посередине между нашими с Мишкой кроватями. Мои воспоминания о вчерашнем разгуле вполне последовательны (если не считать нескольких минут, когда я отрубился), но я не помню, чтобы меня рвало или даже тошнило. Таким образом, мой пробуждающийся разум говорит, что виновник лужи – кто-то другой, то есть мой вождь и наставник Мишка, поскольку больше некому. Никогда бы не ожидал, что мой опытный братец не сможет удержать в себе бухло, которое мы делили строго поровну. Я смотрю на отрубившегося, но ровно дышащего кузена, лежащего между лужей рвоты и книжкой, перевернутой вверх тормашками и прислоненной к некрашеной фанерной стенке. Причина ухода поварихи становится очевидной. Я бесцеремонно трясу Мишку, чтобы он проснулся. Он плохо меня понимает, язык у него заплетается, а прическа афро перекошена, словно парик.
Бесстыжий Мишка оживляется и возвращается к своей роли старшего, предлагая опохмелиться лучшим из возможных средств, а именно недопитым вчера вином. Это лекарство действует достаточно хорошо, чтобы мы смогли помыть пол и скрыть следы случившегося, но бессильно вернуть расположение работниц общепита, которые уже вернулись к своим обязанностям.
За ужином в столовой «Сосен» вчерашняя участница нашего запасного плана, с шиньоном на месте, в белом халате не первой свежести, избегает моего взгляда. Загрузив на свой поднос тарелку бефстроганов, даже по виду похожего на резину, я украдкой бросаю взгляд на ее пухлое круглое личико. Шанс я упустил, ее интерес ко мне испарился, так что в штанах у меня полный штиль, а милые вчера глазки, подведенные тушью до самых висков, выглядят совсем не так мило. Может быть, вчера я и вел себя не так, как подобает будущему интеллигенту инженеру. Но кто считает! Я одолел свою первую поллитру водки (восемнадцать порций!), вдыхал аромат духов своей поварихи и был свидетелем зловонного провала Мишки в роли старшего. Я прошел через положенные обряды посвящения.
Я целовал девушку, я пробовал на вкус розовую пудру на ее щеках и теперь знаю, как это делается. Я готов к своему светлому будущему.
Утром приезжает папа в новом красном автомобиле. Двигатель у новой машины в три раза мощнее, и она тут же возносится в статус божка, требующего ритуального поклонения. Папа это поклонение явно предвкушает, но первым делом он осматривает нашу кожу и конечности на предмет повреждений, каковых не обнаруживается. У нас с Мишкой нет никаких признаков чудовищного вчерашнего похмелья. И вообще мы выглядим как показательный пример юношеской независимости.
На следующий день после возвращения папы показательные примеры отправляются к привычному месту у реки разыгрывать второе действие пьесы «Независимость». Появляются красавицы, и ослепительная, и ошеломительная, которые, как обычно, освобождаются от одежды. Затем к ним присоединяется вчерашний толстопузый. Они болтают и смеются, изредка поглядывая в нашу сторону. А потом толстопузый неожиданно поднимается с места и впервые приглашает нас поиграть с ними в карты.
Мы с Мишкой подходим к расстеленному одеялу, нервничая, будто нас на уроке вызвали к доске. Ослепительная красавица, которой очарован я, не обращает внимания на Мишку и оглядывает меня своими безмятежными и далекими голубыми глазами так, будто впервые открыла новую разновидность гомо сапиенса под названием «мальчик». На секунду отвлекшись на Мишку, она вновь поворачивается ко мне своим светлым младенческим лицом и одаривает меня тем самым
«Слышала, ты на днях был настоящим героем?» – голос красавицы выводит меня из транса. Под нашими вопросительными взглядами толстопузый утвердительно кивает. «Жалко, что мы не смогли прийти, – продолжает красавица. – Если б мы завтра не уезжали, можно было бы на лодочке покататься». Она снова дарит мне
