К полуночи, устав от «Битлз», «Этих глаз напротив…» и «Что-то случилось», все разбредаются кто куда – на кухню, на балкон, в другую комнату, в ванную. Осталось всего четыре человека. Мы с Ларой продолжаем танцевать под медленную музыку, а Изабелла Семеновна с Петей разговаривают на диване. Мне очень хочется, чтобы они ушли. Наконец, краем глаза я вижу, как они встают и отправляются на кухню. Теперь мы танцуем в комнате одни.
Я притягиваю Лару к себе, и она не сопротивляется. Наши тела соприкасаются. Я чувствую ее обтягивающий лифчик под зеленой блузкой, ее дыхание на своей щеке, прикосновение ее волос. Ее раскосые глаза остаются большими и черными, но я вижу их неясно, потому что мы стоим слишком близко друг к другу. Сквозь обычное отсутствующее и непроницаемое выражение ее лица мне чудится некое ожидание. Я целую Лару в щеку, и она не отстраняется, а кладет мне голову на плечо. Я целую ее волосы. Я пытаюсь отыскать ее губы, но не выходит, потому что они спрятаны на моем плече.
К концу мая вопрос о поездке в экзотическую Прибалтику до сих пор не решился, а родители продолжают волноваться. Помимо вечеров в кафе «Кино» и неторопливого романа с Ларой, у меня уходит слишком много времени на вещи, которые почти не имеют отношения к моему будущему (как же мало мы знаем о том, что в нашей жизни на самом деле имеет отношение к будущему). Даже сам я понимаю, что слишком слабо готовлюсь к поступлению в институт, все равно какой.
И тем не менее, при всех отвлекающих моментах, я уже почти созрел примириться с начертанным мне судьбой будущем в качестве интеллигента инженера. Сочинительство и вращение в кругу прославленных писателей выходят далеко за пределы ограниченных представлений моих родителей о будущем их сына. Такая тема, как моя будущая любовь к своей профессии, не поднимается.
С тех пор как Изабелла познакомила меня со своей страной чудес, у меня появились серьезные сомнения в том, что из инженера может выйти первоклассный интеллигент, и наоборот. Единственные инженеры, которых я знаю лично, – это друзья моих родителей, и они в подметки не годятся Изабелле и ее приятелям, даже если не считать легендарного барда. После концерта любвеобильного эстрадного певца и встречи с легендарным бардом у меня появляются более честолюбивые стремления.
– Я хочу подать на журфак! – торжественно, но с большими внутренними сомнениями объявляю я родителям, когда мы в сотый раз обсуждаем на кухне мои жизненные планы. – Я хочу писать. У меня это хорошо получается! Изабелла Семеновна и бард говорят, что у меня есть талант! – продолжаю я, пытаясь убедить не столько их, сколько самого себя. – Я хочу стать настоящим интеллигентом. А ваши друзья-инженеры ни о чем не знают, кроме своей работы, а в свободное время дуются в карты!
Родители смущены. Отец открывает рот, но мама нервно его перебивает:
– Илюша, ну что ты сидишь? Сказал бы что-нибудь!
И папа заводит свою старую песню о том, что евреям запрещено обучаться любым профессиям, имеющим отношение к политике. Папа утверждает, что в этот список входят журналистика, юриспруденция, международные отношения, иностранные языки. Подавать документы на журфак, да и на любой гуманитарный факультет, будет просто самоубийством.
Единственный экзамен для золотых медалистов на этих факультетах сдается устно. Стоит экзаменаторам увидеть мою морду и прочитать фамилию, как они начнут задавать самые сложные вопросы. И при малейшей ошибке в ответе они со спокойным сердцем ставят мне четверку, а то и тройку. Получив тройку, я не добираю двух баллов и отправляюсь на растерзание армейским «дедам». При четверке я получаю отсрочку до следующего экзамена, где вторая четверка отправляет меня на то же растерзание.
Во вторник вечером в процесс решения моей судьбы втягивается Изабелла Семеновна. Мы сидим за нашим столиком в кафе «Кино» перед двумя пустыми чашками для эспрессо.
– Кажется, я собираюсь стать химиком, – скорбно сообщаю я. – Таланта к математике или физике у меня нет, животных я побаиваюсь, врачом, как мама, становиться совсем не хочу. Остается химия, больше некуда деваться. Не самое блестящее будущее для ясновидящего экскаватора, конечно. Помните, вы меня так назвали? И бард тоже говорил, что у меня талант. Помните?
Бледный свет майского вечера, все же достаточно яркий, чтобы пересилить искусственное освещение внутри кафе, делает нашу беседу не такой конспиративной. Я говорю с Изабеллой Семеновной об институте примерно так же, как с родителями.
Учительница молча кивает.
– Я, Изабелла Семеновна, хочу стать журналистом. Вы же говорили, что я вижу скрытое от других людей и копаю глубже, чем любой из ваших знакомых. Разве не в этом смысл журналистики?
Изабелла не спорит. Она заходит с другой неожиданной для меня стороны.
– A ты хочешь всю жизнь писать о рабочих, колхозниках и бесконечной мудрости партии?
