Час спустя, после трех чашек крепленого кофе на каждого, мы выходим из темной башни и, щурясь на солнце, идем по улице. Вскоре, под руководством Изабеллы Семеновны, мы, пошатываясь, забредаем в близлежащий музей музыкальных инструментов – такой крошечный, что в российской столице никому бы и в голову не пришло именовать его музеем. Изабелла, будучи в своей стихии, беседует с дамой-экскурсоводом (длинные волосы до талии, внешность стареющей Рапунцели); СС, выкарабкиваясь из шока, неловко улыбается рядом.
После музея мы поднимаемся по булыжной мостовой в сторону самой высокой точки города. Узкие улочки заставляют нас вытянуться в цепочку, которая вскоре разбивается на группки по три-четыре человека. Я иду рядом с Ларой и Зоей, а далеко впереди вижу Дона и Валерку.
«Давай ото всех оторвемся, – шепчу я на ухо Ларе. – Погуляем вдвоем, без никого». Опасаясь раскрыть нашу тайну (как я предполагаю), она колеблется. И вдруг нам помогает хохочущий Сережа, который налетает на нас сзади, хватает Зою за руку и утягивает ее в расщелину в белой стене соседнего переулка. Все это очень забавно, но Ларины глаза остаются убийственно серьезными.
Мы возобновляем медленное восхождение по самой старой улице, которую видели в жизни. Мы ощупываем ногами каждый булыжник, пристально осматриваем каждую выбеленную стену, вдыхая влажный и насыщенный незнакомыми заграничными запахами воздух. Бок о бок идем мы сквозь город, крыши которого с высоты начинают выглядеть как груда разбитой черепицы, испещренная трещинами. Я пытаюсь взять Лару за руку, но она отстраняется. В душе моей, подобно пивной пене, поднимается темная горечь. Мой рай трещит по швам. То отчуждение, которое я почувствовал около университета, похоже, было не случайным.
Мы достигаем миниатюрной площади на вершине холма. Как и две недели назад, наклоняемся над парапетом и смотрим вниз. Я обнимаю Лару за плечи.
– Не надо, – говорит она, выскальзывая из-под моей руки, – а то нас увидят.
Подготовленный недавним ее холодом и нерешительностью, я уже не удивляюсь.
«Кажется, эта поездка может оказаться не такой уж и замечательной», – думаю я. Изображая удивление, пытаюсь взять ее за руку.
– Ну и что? Мы же не в школе!
– Зато школа с нами. – Она оттягивает свою руку назад. – Нас увидят.
– А вот Зое с Сережей все равно, увидят их или нет!
Лара смотрит в сторону, и я чувствую, как пивная пена начинает меня душить. Молча стоим мы у парапета и смотрим вниз на сказочный город. Нас разделяет расстояние в локоть, которое после памятного свидания на безлюдном бульваре кажется шире, чем Атлантический океан. Земля под ногами пружинит, словно я опять стою у тела мертвого Вовки, укрытого брезентом. Так вот моя награда за роман с русской девушкой? Окаменевшая Лара не издает ни звука.
Но я же ее люблю, поэтому в отчаянии стараюсь снова исповедаться перед ней, растолковать все про дедовщину и свою грядущую карьеру химика.
– Лара, – начинаю я, – помнишь, когда мы говорили об институте…
– Я хочу вернуться к ребятам, – обрывает меня она.
Из средневековой столицы мы отправляемся вглубь страны, в городок куда более современный. Грунтовая дорога, покрытая белой щебенкой, по сравнению с разбитыми проселками в других частях империи кажется автострадой высшего класса. Покрывая окрестности белой пылью, наш автобус несется со скоростью шестьдесят километров в час. Я стою в проходе, держась за поручень на потолке, и смотрю на зеленый горизонт, чтобы не видеть спящей Лары, положившей голову на плечо Валерки. Никогда не знал, что бывает так больно.
Не в силах вынести этой боли, я решаю попробовать поспать. Стоя. Умеют же это лошади, значит, и я смогу. Светлое утро в начале июня. Вчера мы с Ларой расстались. Я висну на металлическом поручне, пытаясь упереться в одно из кресел. Дремлю, в удивлении просыпаюсь, снова дремлю.
Мне снится Лара на маленькой площади с видом на опрятный средневековый город. На пятачке для танцев у нее в квартире, когда мы зимой праздновали сразу три дня рождения. Я вижу ее раскосые глаза, зеленые днем и черные вечером. Я чувствую, как ее волосы щекочут мне лицо, как во время танца почти полгода назад, и я ощущаю несравненную сладость ее губ. Эти образы, эти сжатые вехи нашего общего прошлого настолько ярки и непосредственны, что, кажется, усилием воли их можно обратить в реальность. Надо только напрячься и сосредоточиться. Я задерживаю дыхание, молюсь без слов, лишь бы эти миражи сбылись. Ничего не получается. Автобус дергается, я открываю глаза, хватаюсь за спинку Петиного кресла, чтобы не свалиться на друга. И снова зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как непроницаемое восточное лицо Лары покоится на плече у Валерки.
