Снова затянувшись сигаретой, она морщится от выпущенного дыма. Сам я, кстати, до сих пор не решаюсь курить при ней, хотя мы уже достаточно сблизились, чтобы она в моем присутствии могла поругивать власти.
– Нет, конечно, не хочу, – отвечаю я. Об этом аспекте журналистской карьеры я как-то не задумывался.
– Проснись, – серьезно говорит Изабелла Семеновна. – Именно этим ты и будешь заниматься: кропать идеологически выдержанные статейки о рабочих и колхозниках. Ты в партию, случайно, не хочешь вступить? – добавляет моя учительница вопрос, весьма сомнительный для государственного служащего империи.
Я качаю головой. После восьми месяцев знакомства с Изабеллой Семеновной понятно, какого она ждет ответа.
– Ну вот. – Она снова затягивается сигаретой. – Значит,
Изабелла Семеновна тычет сигаретой в пепельницу. Наступает моя очередь морщиться от дыма. Прощай, журналистская карьера: моя любимая учительница не может ошибаться. Вот, оказывается, по какому пути идут смышленые еврейские подростки. Никаких амбиций, никакого участия в строительстве светлого будущего. Сидеть и не рыпаться, вот и все. Буду укрываться в своей норке, штудируя великую литературу и наслаждаясь музыкой и искусством, как Игорь с Давидом.
Быть мне интеллигентным инженером-химиком. Так говорят дома мои родители. Так говорит и Изабелла Семеновна в тускло освещенном кафе. Под бдительным взором фабричной работницы с жизнеутверждающей афиши 1950-х годов.
Таков путь.
– Изабеллин муж и его друзья-математики показываются на работе два раза в месяц. Получить зарплату. А все остальное время читают книги по искусству, – воодушевленно сообщаю я Ларе в среду вечером. – Ты представляешь?
Мы медленно идем, держась за руки, то и дело останавливаясь. Родители у Лары строгие, и ко мне в гости ей ходить не разрешается. В тех нечастых случаях, когда я захожу к ней сам, все двери в квартире остаются открытыми. Школьники вообще не имеют права влюбляться друг в друга до получения аттестата; приходится и на уроках, и в литературном кружке сторониться друг друга. Более того, этот идиотизм продолжается и в компании с друзьями, которые не знают о наших тайных встречах. В их присутствии мы избегаем любых прикосновений. И что остается? Прогулки по дворам да по улицам, под неусыпным надзором местного населения.
Целоваться на людях в империи считается непристойным и объясняется тлетворным влиянием Запада. Пожилые женщины в платках, добровольная полиция нравов нашей империи, неизменно смотрят на нас с осуждением, а коли мы не реагируем – заводят гневные речи. Набирая обороты, голоса их становятся все визгливее; при необходимости сольные выступления превращаются в стройный хор, заставляющий нас прекратить аморальное поведение. Поэтому мы гуляем по пустынному бульвару, пролегающему между заборами, за которыми красуются особняки партийного и государственного начальства. В отсутствие недовольных старушек мы можем целоваться сколько угодно – чем мы и занимаемся в собственное удовольствие. Иногда мне хочется ущипнуть себя, чтобы убедить в реальности происходящего. Невероятно, что мы рядом, и Лара готова целоваться со мной в общественных местах, рискуя получить нагоняй от полиции нравов или нарваться на знакомого, который может донести на нее родителям.
Губы у Лары сладкие на вкус. Все в ней вроде бы по-прежнему – и загадочные раскосые зеленые глаза, и редкие, но заразительные смешки. Мир за ее глазами остается недосягаемой тайной. И о себе, и о своей семье она рассказывает обиняками, и мне так и не удается создать некий живой образ ее существования. Взять Петю, Валерку, Надю, да и большинство остальных моих друзей-приятелей. У меня неплохое представление, скажем, об их разговорах за вечерним семейным столом. Лара – исключение. Я знаю только, что по выходным они ездят на огромную дачу, что у нее двоюродная сестра в Ленинграде, и что ее мама не работает – редкая роскошь.
Когда мы гуляем, Лара слушает. Разговариваю в основном я, однако далеко не на все темы. Я не решаюсь открыть ящик Пандоры, поведав русской дочери крупного чиновника о дедовщине. Я даже не пытаюсь объяснить ей всю важность процента еврейской крови в случае фашистской оккупации. Как-то раз, на пробу, я упомянул зеленый и красный свет – и глаза у Лары мигом стали тревожными и отсутствующими, потеплев снова только после того, как я сменил тему. На следующий вечер я для верности повторил этот опыт и получил ту же тревогу и отсутствие. Значит, я все понял правильно.
