Разгрузив наши вещи и разбив лагерь на окраине города, мы сразу направляемся к единственному в городе собору. Надежды на новую встречу с культурой сбываются не сразу: дверь заперта. Неутомимая толстушка Изабелла в новой униформе (облегающем спортивном костюме синего цвета) стучится в ближайший дом и спрашивает у ошеломленного хозяина, как добраться до настоятеля. СС, в старомодных брюках-дудочках и в своей обычной тесной кофточке (без каблуков она неожиданно оказывается среднего роста), смущается. И то сказать – она же никогда не видела Изабеллу Семеновну в погоне за искусством во время субботних экскурсий нашего литературного кружка. Что до нас, то мы, веселясь, почти гордимся нашим бесстрашным руководителем.
Мне все еще не по себе. Надо бы посмотреть на Лару. А вдруг и наш разрыв, и ее близость с Валеркой мне просто померещились? Но мне страшно. Утешения я ищу в компании Святого Петьки. О нашем кратком романе с Ларой он не знает. Собственно, никто на свете не знает, что мы встречались и только что расстались. Но он тоже ею увлечен и следит за конкурентами. Когда я наконец решаюсь осмотреться, то вижу, как Лара разговаривает с Зоей и Валеркой. При всех моих попытках встретиться с ней взглядом она резко отводит глаза вниз или в сторону. С Валеркой она или нет, но уж точно не со мной.
Маленькое чудо возвращает меня к реальности. Худощавый, улыбчивый настоятель в невиданном круглом белом воротничке заводит нас в девственно чистый храм, возвышающийся над нами, как гигантская елочная игрушка. Внутри такая же чистота. По сравнению с темными, дымными русскими церквями, полными икон и фресок, собор выглядит стерильным, как школьный класс. Я поражен скамейками: к их спинкам прикреплены особые ступеньки с подушечками, чтобы прихожанам в следующем ряду было удобнее вставать на колени.
Ну и ну, думаю я, что за нерусский гуманизм? Старушкам в платках здесь не приходится часами стоять на ногах во время службы, изредка преклоняя колени на холодный каменный пол. Впрочем, местные старушки не носят платков. У них длинные седые волосы, как и положено состарившимся Рапунцелям. Я представляю местных бабушек, сидящих на темных деревянных скамейках, и как они преклоняют колени на бархатные подушечки.
Мои размышления вдруг прерываются не чем иным, как голосом Бога. Без всякого предупреждения он проливается на нас с высоты небывалыми звуками органа. Мелодия почти неразличима, есть только последовательность аккордов, каждый из которых звучит, как некая небесная, а то и космическая труба. Мы поднимаем глаза, но вместо Бога обнаруживаем над балконными перилами голову настоятеля, по совместительству органиста, который решил побаловать нас концертом.
Поднявшись по лестнице, мы теснимся у него за спиной, наблюдая за игрой на неожиданно узкой клавиатуре (ага, их две, что-то похожее мы видели в давешнем музее). Священник играет только на нижней, создавая сложную, повторяющуюся мелодию. Эта мелодия вплетается в другую мелодию, затем в третью. Внезапно он смещается, начинает двигать ногами, и исходный голос Бога вновь поражает нас неслыханной мощью. Я смотрю вниз и вижу грубую ножную клавиатуру, которая подошла бы для слона. Священник с силой нажимает ногами на педали, издавая звуки, выражающие волю Провидения.
В конце концов он перестает играть и, улыбаясь, что-то произносит. Мы не слышим: глас Божий все еще звенит у нас в ушах. Тогда органист жестом приглашает нас поиграть на своем поразительном инструменте.
– Попробуй! – я замечаю рядом с собой Изабеллу Семеновну.
– Я плохо играю, – шепчу я, глядя на Лару, которая тут же отводит глаза вниз.
– Все равно попробуй, – говорит Изабелла Семеновна. – Когда еще тебе представится такая возможность?
Я в смущении сажусь за инструмент, не зная, куда девать ноги. Пола под ними нет – только огромная грубая клавиатура. Побаиваясь ножной, я выбираю верхнюю и тыкаю на пробу в середину. Клавиша легко поддается, издавая свистящую ноту до.
Я извлекаю аккорд на средней. На этот раз раздается целый вихрь звуков, которые продолжают вибрировать, не затихая, пока я не подымаю пальцы, чтобы извлечь другой аккорд, а потом, уже обеими руками, – еще два аккорда послабее. Орган стонет, но послушно издает раскатистые звуки. «Вот тебе, Лара! – думаю я, – Вот тебе! Вот!» И с каждым аккордом тяжесть у меня на сердце уменьшается.
Несколько минут я играю ради друзей, пытаясь связать аккорды в последовательность, и все время чувствую отсутствие Лары, точно рану в спине. Но вихри целебных звуков сводят на нет ту боль, которая так мучила меня в автобусе, превращают ее в бледную тень, от которой я хочу совсем избавиться. Не хочу никакой боли при виде отсутствующего взгляда Лары. «Вот тебе, кукла фарфоровая», – думаю я, нажимая на клавиши всеми пальцами. Я нажимаю ногой на педаль, извлекая самые низкие из низких звуков – пульсирующее, хриплое бульканье.
