— Ты делаешь что-то, что, как ты знаешь, мне не понравится. Что-то, что, как ты знаешь, причинит мне боль. Поэтому я уйду и уеду, и тебе никогда не придется открыться, — я бросаю нож на пол и смотрю, как он вздрагивает от звука. — И знаешь что, Маверик? Ты получил то, что хотел. Я ухожу.
Я обхожу его, и он хватает меня за руку, притягивая к себе.
— Нет, не уходишь, Элла.
— Убери свою руку от меня.
—
Это было обещание. Предупреждение. Угроза. Так он произносил мое имя каждый раз, когда хотел, чтобы я осталась, каждый раз, когда хотел, чтобы я была под его контролем. Это был тот же тон, который я слушала последние несколько недель, потому что я была глупой.
Глупо было думать, что постоянный трахальщик и парень, который запихивал мне в рот еду в качестве оплаты, влюблен в меня.
— Убери свою гребаную руку от меня.
Его губы растягиваются в улыбке.
— Я ценю ругательства, Элла, но нет.
— Найди ее, — дразню я его вместо этого, меняя тактику. — Найди, блядь, девушку, которую ты держал в своем подвале. Притащи ее сюда. Может быть, расскажи ей обо всех тех случаях, когда ты трахал меня. Закапывай свою ненависть к себе в кого-то, кто может это принять, потому что я не могу, Маверик. Я, блядь, не могу, потому что я ненавижу себя достаточно для нас обоих, — я вырываюсь из его хватки, и на этот раз он меня отпускает.
Он отпускает меня.
Конечно, она убежала.
Я говорю себе, что рад, что она это сделала. После этого… с девушкой и ножом, и чертовой злостью, и тем, как я хотел прижать ее к себе и заставить остаться…
Я не лучше Люцифера. Чем мой отец. Чем Джеремайя. Я не лучше, чем 6. Чем каждый другой тупой ублюдок на этой планете, которому повезло найти девушку, которая смотрит на него, как на бога, а потом обязательно плюнет в его гребаное лицо, когда он уже стоит на коленях.
Хорошо, что она не здесь. Подальше, блядь, от меня. Мне вообще не следовало идти за ней в Либер. Я был не в том состоянии, да и она, очевидно, тоже. Какая девятнадцатилетняя захочет, чтобы её ударил незнакомец?
Такая, которая хочет вспомнить, каково это, блядь, чувствовать: внимание, ненависть, какую-то жестокость, чтобы напомнить им, что они живы.
Я могу сколько угодно винить в этом ее возраст. Ее мать. Ее гребанную жизнь. Шейна. Я могу отмахнуться от нее и отрезать ее, но правда в том… Я понимаю, почему она хочет этого.
Эта жестокость. Этот гребаный хаос. Это заставляет ее чувствовать, что кому-то не все равно. Заботится настолько, чтобы причинить ей боль. Чтобы заставить ее выучить урок. Чтобы захотеть научить ее, как я, даже если это будет сделано жестокими руками.
Боги иногда делают это. Они приносят урок из боли.
Когда у меня в заднем кармане пищит телефон, я уже знаю, кто это.
И когда я стою на коленях у ног отца Томаша, сложив руки на коленях и склонив голову, я заставляю себя думать о них: Малакай. Сид. Бруклин. Риа.
Все, кого я не могу отпустить. Всех, кого я не могу спасти.
Я сказал отцу Томасу не разговаривать, как только он вошел, и он вздохнул. Потер виски. Сжал этот гребаный крест Левиафана на шее.
Но он молчал. И до сих пор молчит, с каждым взмахом хлыста.
Я не перестаю думать о них, несмотря на то, что из-за боли мне трудно удерживать взгляд на их лицах. Больше всего на Малакае.
Интересно, как бы он выглядел сейчас.
Интересно, был бы мой отец другим.
Моя мать.
Интересно, есть ли внутри них что-то, что все еще мягко. Что все еще любит себя. Любит меня… Бруклин…
Я больше не чувствую этого. Мое тело чувствует, как оно содрогается при каждом ударе. Мои ладони лежат на полу, бок пульсирует от ножа.
Элла.
Это напоминание. Я никогда не смогу стать тем мужчиной, который ей нужен. Я никогда не смогу быть тем мужчиной, который нужен кому-либо. Я даже не могу быть тем, кто нужен мне. Самое большее, на что я могу надеяться, это быть хорошим братом. Помочь Люциферу. Сид. Атласу. Эзре. Кейну. Даже если это означает разбить их на части. Но я лучше многих знаю, что если тебя ломают, значит, тебя снова собирают.
Иногда сильнее.
Лучшее, на что я могу надеяться, это такие моменты, как эти, напоминающие мне, что вся эта боль, вся эта кровь, все это унижение… Я заслуживаю этого. Потому что я делал и хуже.
Боль снова пронизывает меня насквозь, как и тепло на моей спине, спускаясь к штанам.
Следующий взмах хлыста, и я падаю на предплечья, упираясь лбом в прохладный цемент пола гаража.
Отец Томаш делает паузу. Я зажмуриваю глаза, вдыхаю несколько секунд облегчения.
Но он хорош. Он так хорош.
Он не останавливается надолго.
Бар на удивление полон, учитывая, что сейчас почти час ночи в среду. Я приехала на попутке, и мужчины, с которыми я ехала, тоже здесь, заказывают коктейли и ухмыляются мне, как будто думают, что я собираюсь расплатиться с ними в конце ночи.
Может, и расплачусь.