Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, пока я нахожу самый нежный способ изобразить самое чудовищное действо. Нет, выхода нет. Это невозможно. — Она была дочерью самого могущественного человека в Италии в то время, а я был ее телохранителем. — Я пережевываю следующую часть, ту, которую не мог произнести уже десять лет. Ни мой отец, ни мои братья, ни одна живая душа не знала тогда, что она беременна. Я пытаюсь подобрать слова, но сталь сковывает воздух в моих легких, они душат. Я не могу.… Я даже не могу произнести немыслимые слова. — Но для него, — выдыхаю я, — она была всего лишь дочерью его врага. Пешка, пойманная в опасных играх, которые ведут могущественные люди.
— Была? — Шепчет Изабелла.
Моя голова опускается до подбородка, тяжесть воспоминаний о ней давит.
— Ее смерть была вызвана твоим отцом?
Я заливаюсь мрачным смехом, мое сердце бешеным барабанным боем колотится о ребра. — Он не просто стал причиной ее смерти,
— О Боже. — Она поджимает губы, хмурит брови.
Желчь поднимается по моему пищеводу, когда кровь застилает зрение. Так много крови. Мои руки в ней.
— Но зачем ему делать что-то подобное?
— Чтобы преподать мне урок и поставить Энрико Сартори, ее отца, на колени. — Я закрываю глаза в тщетной попытке спрятаться от ужасного признания. — Сартори, возможно, и был монстром, но он любил свою дочь. Этот единственный поступок разжег войну, которая продолжается по сей день.
Изабелла придвигается ближе, высвобождая руку, чтобы погладить меня по щеке. — Мне так жаль, Раф.
— Да, мне тоже. — Я приоткрываю веки и смотрю в глаза женщине, которая значит для меня все. Представляя, как эти трепещущие глаза цвета морской волны затуманиваются, этот пустой взгляд, холодное прикосновение ее кожи, я бы умер. — Я не могу потерять тебя, — шепчу я.
— Ты не потеряешь. — Она качает головой, на ее лице застыла пламенная решимость. — Я никуда не уйду, Раф. — Забравшись ко мне на колени, она обвивает руками мою шею и прижимает меня к своей груди. В кои-то веки я чувствую себя в безопасности в чьих-то объятиях. Подступают слезы, но я сдерживаю их, решив оплакать женщину, семью, которую я потерял в другой раз. Это было бы несправедливо по отношению к Изабелле.
Машина замедляет ход, и я смотрю в окно на высокие шпили готической церкви. На зеленой лужайке рядом с ней покоятся десятки мраморных надгробий. Кладбище. Еще одна острая боль пронзает мое сердце, когда я узнаю знакомые священные земли. Черт, я был так отвлечен, что даже не понял, на какое кладбище мы направляемся. То самое, где похоронена Лаура и наш нерожденный ребенок.
Если бы это был кто угодно, только не Изабелла, я бы попросил Сэла развернуться и отвезти нас прямо домой. От мысли о возвращении сюда мой желудок опускается к подошвам ботинок.
Мы молчим на заднем сиденье долгую минуту, пока я провожу пальцами по волосам Изы, пока мягкие пряди не выпадают из аккуратного пучка. Мне просто нужно прикоснуться к ней, убедиться в ее присутствии. Наконец, она тихо вздыхает и целомудренно целует меня в щеку. — Ты не обязан идти, если не хочешь.
Я смотрю ей в глаза и улыбаюсь самой лучшей улыбкой, на какую только способен. — Если ты идешь, я тоже иду.
— Такой упрямый. — Иза ухмыляется, прежде чем оглянуться через плечо, чтобы проверить Сэла. Его голова опущена, вероятно, он просматривает свой мобильный. Она прикасается своими губами к моим, все еще нежно, но это легкое, успокаивающее прикосновение начинает срастать осколки моего разбитого сердца.
Если честно, то просто пребывание с ней в Риме в последние несколько недель залечило раны, которые я считал постоянными.
Мы достаточно долго откладывали неизбежное. Мне пришлось бы уйти с поста ее телохранителя и попросить Луку прислать замену. Он будет чертовски зол, но, может быть, я смогу заставить его понять.
— Готов? — Иза поворачивается к двери, ее рука сжимается на ручке, прежде чем я успеваю выдавить хоть слово.
В любом случае, возможно, это и к лучшему. После той ужасной истории, возможно, сейчас не лучшее время признаваться, как сильно я ее люблю. Наконец я киваю и выхожу из машины, чтобы открыть ее дверцу с другой стороны.
Протягиваю ей руку, чтобы помочь выйти, и ее пальцы легко переплетаются с моими, когда мы ступаем на тротуар. Я знаю, что мне придется отпустить ее достаточно скоро, но я хочу насладиться каждым мгновением. Зловещий звон церковного колокола отдается эхом, когда мы поднимаемся по ступеням старого собора, имитируя нарастающий ужас у меня внутри.
Прежде чем мы доходим до величественных двойных дверей, инкрустированных золотом и гравюрами святых, Изабелла останавливается, ее глаза поворачиваются ко мне. — Ты так и не сказал мне, кто, по-твоему, стоит за стрельбой, — шепчет она. — Это твой отец или Лауры?
Мои брови хмурятся, пока я рассматриваю ее бесконечное мгновение. — Энрико Сартори? — Мне даже в голову не приходило, что он может стоять за этим.
Она кивает, прикусив нижнюю губу.
