– Это инкогнито-дверь на случай особой срочности. Не думаю, что кто-то ее найдет, но все-таки всегда запираю. Книжные места к дверям всегда восприимчивы – думаю, что благодаря высокой скученности историй в одной точке.
Закери озирается. Они стоят в промежутке между двумя высокими, под потолок, деревянными стеллажами, битком набитыми книгами, некоторые из них с красными наклейками, которые выглядят ужасно знакомо. Мирабель легонько подталкивает его, и из-за стеллажей они выходят на относительный простор, где стоят столы, заставленные книгами и виниловыми пластинками, все с теми же красными наклейками, и смешиваются с людьми, спокойно все это рассматривающими, и там наконец, при виде широкой лестницы, ведущей на первый этаж, он понимает, почему ему тут все знакомо.
– Так мы в “Стрэнде”! – восклицает он.
– Что навело тебя на эту мысль? – улыбается Мирабель. – Неужто вот эта большая красная вывеска, которая гласит “«Стрэнд» – восемнадцать миль книг”? Цифра, кстати, преуменьшена, я думаю, миль здесь побольше.
Закери, в самом деле, очень знаком более многолюдный первый этаж огромного книжного магазина со стойками, на которых отдельно представлены новые поступления, бестселлеры и “наш выбор” – книги, одобренные теми, кто работает в “Стрэнде” (он всегда прислушивается к таким советам), а также фирменные экосумки из мешковины, множество таких сумок. Ему вдруг приходит в голову, что место это, в меньшем масштабе, напоминает собой полное книг пространство как раз где-то под ним. Так случайно навеянный запах напоминает знакомый вкус, хотя и не передает переживания целиком.
Пробравшись между стойками, столами и покупателями, миновав длинную очередь в кассу, они скоро оказываются на тротуаре, под обжигающе ледяным ветром, и Закери страшно хочется вернуться назад, и не только потому, что там книги, но и потому, что его легкие брюки совсем не годятся для январской снеговой каши.
– Нам недалеко, – говорит Мирабель. – Прости, что сегодня такая поэзия.
– Что такое? – переспрашивает ее Закери.
– Поэзия, – повторяет Мирабель. – Я имею в виду погоду. Погода как стихотворение. Где каждое слово значит больше, чем что-то одно, и все – метафора. Значение сгущается в ритм, звук и пространство между предложениями. Всё – интенсивность и острота, совсем как мороз и ветер.
– Ну, ты могла бы просто сказать, что на улице холодрыга.
– Да, могла.
Тусклый, пасмурный день клонится к вечеру. На пути по Бродвею к Юнион-сквер приходится уворачиваться от пешеходов. Потом они сворачивают направо, и Закери теряет свои манхэттенские ориентиры, воображаемая карта города сменяется координатной сеткой, которая тонет в речной пустоте. Мирабель уворачивается от пешеходов ловчее, чем он.
– Нам сначала надо еще зайти кое-куда, – говорит она вдруг, открывая стеклянную дверь и придерживая ее, чтобы выпустить на улицу до ушей замотанную шарфами пару.
– Ты это всерьез? – Закери смотрит вверх, где над входом вывеска с вездесущей зеленой русалкой. – Неужто есть время на “по кофейку”?
– Кофеин – важное оружие в моем арсенале, – заявляет Мирабель. Они входят и становятся в хвост небольшой очереди. – Ты что будешь?
Закери вздыхает.
– Да я угощаю, – толкает его локтем в бок Мирабель. А он и не видел, что на ней вязаные перчатки без пальчиков! У него самого конечности так замерзли, что их сводит от тоски по перчаткам.
– Большой матча латте с обезжиренным молоком, – сдается Закери, признавая, что выпить что-то горячее – отличная идея, учитывая погоду с ее ледяной поэтикой.
– Понято, – кивает Мирабель с таким глубокомысленным видом, словно выбор напитка в “Старбаксе” как-то его характеризует. Но, в самом деле, что может сказать о нем склонность к зеленому порошковому чаю со взбитой молочной пенкой?
Все выглядит совершенно нормально. Они стоят в очереди за кофе, пол влажный от растоптанного снега. Выпечка и десерты в стеклянной витрине обеспечены ценниками. Люди сидят по углам, уставясь в лэптопы.
Все
