Пыталась шептать в замочную скважину, но ответа не получала.
Сидит и жует печенье во тьме. Снимать маску для того, чтобы жевать, не нужно, потому что маска не покрывает рта, это одна из причин, почему маска кролика – лучшая из возможных.
Она прижимает голову к полу, из-за чего хочется чихнуть, но зато делается видна тонюсенькая полоска света.
Чья-то тень скользит мимо двери, скользит и исчезает. Так бывает, когда кот или кошка проходят ночью мимо ее комнаты.
Элинор прижимается к двери ухом, но ничего не слышно. Даже кота.
Элинор достает из вещмешка блокнот и ручку.
Задумывается, что такое бы написать, а потом составляет самую простую записку. Сначала она решает ее не подписывать, но потом, изменив решение, рисует в углу маленькую мордочку кролика. Ушки вышли не так, как ей бы хотелось, разной длины, но и так понятно, что это кролик, и в этом вся суть.
Вырывает листок из блокнота и складывает его, проводя пальцем по сгибу.
Подсовывает записку под дверь. На полпути та застревает. Элинор подпихивает ее посильнее, и записка проскальзывает в ту комнату, что за дверью.
Она ждет, но ничего не происходит, а когда ничего не происходит, то становится скучно, и тогда Элинор уходит.
Она в другой комнате угощает кота печеньем, почти уже забыв про записку, когда дверь приоткрывается. Прямоугольник света ложится на устланный сажей пол.
Какое-то время дверь остается открытой, а потом медленно закрывается.
Закери Эзра Роулинс приходит в чувство с ощущением, что находится он под водой и со вкусом меда во рту, от которого першит в горле.
– Что ты там пил? – очень издалека слышится ему голос Мирабель, так, словно она в другой комнате, но, сморгнув, он видит ее лицо, прямо перед собой, совсем близко и нерезко, в розовом ореоле подсвеченных сзади волос. – Что ты там пил? – повторяет размытая подводная Мирабель. Интересно, бывают ли русалки с розовыми волосами. – Чай, – говорит он. – У-страх-шущий чай.
– И ты что, его выпил?! – недоверчиво спрашивает Мирабель, на что Закери, как ему кажется, кивает. – Ну, тогда тебе не помешает еще глоток.
Она подносит что-то к его губам, скорее всего, чашку, в которой определенно мед. Мед и, может быть, еще корица с гвоздикой. Снадобье, жидкое ровно настолько, чтобы оно проскользнуло в горло, на вкус похоже сразу на Рождество и на средство от кашля. “Всегда зима, и никаких вне-конфессиональных сезонных праздников”, в духе Нарнии мыслит Закери и снова закашливается, но потом принцесса Баблгам – нет, Мирабель – заставляет его сделать еще глоток.
– Поверить не могу, что ты выкинул такой номер.
– Так она выпила первая, – возражает Закери, почти внятно и почти уже в силах возражать. – Она сама разлила чай по чашкам.
– И сама выбрала ту, из которой пил ты, верно? – Закери кивает. – Яд был в чашке, не в чае. Ты всю выпил, до самого дна?
– Не помню, кажется, нет, – неуверенно говорит он. Комната вокруг входит в фокус. Очки его на носу, ничего он их не ронял. Впечатление, что он под водой, понемногу рассеивается. Он сидит в кресле в комнате Дориана. Тот спит на кровати. – А долго я был. – начинает он, но не может закончить, потому что никак не вспомнит нужного слова.
– В ауте? Несколько минут, – с полуслова подхватывает Мирабель. – Выпей еще, это важно.
В ауте. Без памяти. Вот оно. Память. Закери делает еще глоток. Он не помнит, любит он мед или нет.
За его спиной звякает подъемник, и Мирабель идет проверить, что там. Поднос полон мисочек и пузырьков, и еще там сложенное полотенце и коробок спичек.
– Сделай одолжение, зажги это и поставь на ночной столик, – просит Мирабель, протягивая ему спички и керамическую курильницу с ароматической свечкой.
Закери осознает, что это проверка, когда пытается чиркнуть спичкой. Координации ноль. Выходит только с третьей попытки.
Поднося пламя спички к благовонию, Закери поневоле вспоминает те времена, когда не счесть сколько раз он проделывал это по просьбе матери. Он сосредотачивается на том, чтобы рука не тряслась, что оказывается очень непросто, позволяет фитилю разгореться, а потом бережно задувает пламя, чтобы уголек задымился, немедля испустив аромат, богатый оттенками, но незнакомый. Сладкий, но мятный.
– Что это? – спрашивает он, ставя курильницу на столик, и над кроватью поднимаются струйки дыма.
Руки дрожат уже меньше, но он все-таки садится и еще раз пригубливает медовую смесь. А что, пожалуй, он любит мед.
– Да понятия не имею, – говорит Мирабель, наливает немного жидкости на маленькое полотенце и укладывает компресс на лоб Дориана. – На Кухне заведены свои домашние средства, и они, как правило, эффективны. Ты ведь знаешь про Кухню, верно?
– Мы встречались.
– Благовоний обычно не присылают, но тут, видно, случай серьезный, – говорит Мирабель, хмурясь на клубящийся дым и оглядываясь на Дориана. – И, возможно, это для вас обоих.
– Но зачем Аллегре меня травить?
– Возможны два варианта. Первый. Вырубить тебя и отправить обратно в Вермонт, чтобы ты проснулся с легкой головной болью, а потом, если вдруг что-то вспомнишь, то решишь, что это был сон.
– А второй?
– А второй – тебя убить.
