— Мне его желания до фиолетовой звезды. Может хоть гору жалоб написать. Потому как я — карающая длань его величества. И у меня всего два начальника — Крафти и Лилит Первый. Поэтому любой благородный за оскорбление королевской роты ухорезов рискует проверить на прочность пеньковый галстук. За мной не заржавеет. А с моей роты выдачи нет. Если кто обгадится, сам с ним разберусь.
В наступившей тишине стоявший последним бритый налысо парень прокашлялся и уточнил:
— А чем заниматься будем, ваша милость?
— Глотки кромсать, если кто против плевать вздумает… Я найду, чем вам заняться. Сначала тюфяков с деревни чуть поднатаскаем, затем «копья» собьем, со службой разберемся. А потом уже будем думать, чем себя занять. Не волнуйтесь, развлечениями я всех обеспечу.
Через полчаса господин комендант допил вино и вышедший в центр двора Брида спросил у кандальников:
— Кто хочет вернуться в тюрьму и завтра отправиться в каменоломни, поднимите руку… Нет таких?.. Еще раз спрашиваю, потому что за попытку обмануть капитана наказание одно — смерть! За невыполнение приказа — смерть! За воровство в роте — смерть! За попытку без разрешения бражничать — по десять плетей, за повторное нарушение — смерть! Нам платят не за танцы на городских площадях на потеху публики. Нам платят за боль, кровь и убитых врагов короны… Есть желающие на каторгу? Тогда — по одному к кузнецу, снимать железо…
Через час у тюремных ворот в телегу погрузили самых слабых, кто еле волочил ноги. Остальные худо-бедно выстроились в подобие колонны и побрели следом, хмуро разглядывая окружающий город. Додо, нагруженный тубусом с подписанными бумагами, нагонял остальных, успев услышать тихий говор среди бывших заключенных:
— Может, домой рванем? В любой переулок и затеряемся!
— Дурак ты. Татуировку с короной тебе сделали? Сделали. Это метка, что служивый. Вывести эту заразу невозможно, никакой лекарь не возьмется. Только алхимики королевские, когда на пенсию отправляют по выслуге лет или за какой подвиг. Если где с ней заметят, считай, колесование ты заслужил. Дезертиров изничтожают беспощадно, приказ Лилита… Так что лучше молись, чтобы капитан слово сдержал. Про жратву и покровительство свое.
— Думаешь, он стоящий, не погонит на убой?
— От имени Потрошителя до сих пор благородные кровавым поносом исходят, многих он в землю вогнал. И за своих в самом деле глотки рвал, без дураков. Так что, может и не только ваганзам по коню через год достанется.
Но самым неожиданным приобретением оказалась старуха, которая категорически отказалась уходить, когда зародыш будущей роты отошел подальше от тюрьмы.
— И куда я пойду, касатик? Уж лучше с вами. Вон, мальчиков моих чуть обиходила, чтобы не подохли как собаки в темнице. Может, мне за это корка хлеба перепадет.
Билдер почесал затылок и спросил:
— Ты с ними родня, что ли?
Невысокая старая женщина фыркнула:
— Не, таких телков в бродяги бы не взяли.
— Бродяги? Ну, судя по твоему цветастому платку и куче юбок в жару, ты явно из какого-то табора. Ворожила, поди?
— Разве что по-мелочи. Но ты не волнуйся, капитан, без спросу кости раскидывать не стану. Зато раны шить могу, врачую помаленьку. Если мне травы прикупишь, то полезной буду… Мои домашние все в прошлую лихоманку полегли. Я как-то выкарабкалась, не захотели боги прибрать. Вот и мыкаюсь теперь одинешенька.
— За что в тюрьму угодила?
— Кто-то из городских лекарей пожаловался, что без патента деньги зарабатываю. Вот и схватили на рынке.
Важно вышагивающий рядом Додо затараторил:
— Я ее вспомнил, Билдер, хорошая бабка. Многим бесплатно помогала, кто совсем без гроша за душой. Наверное, за это и накляузнячили. Ты же знаешь местных коновалов, им бы только звонкую монету сшибать.
— Хорошо, пусть остается… Как тебя, уважаемая? Бруджа? Тогда садись тоже на телегу, чего по старости лет ноги сбивать. Поживешь у нас месяц-другой, дальше будет видно…
Подходя к порту, капитан ухорезов еще раз пересчитал по головам пополнение и улыбнулся:
— Что же, первый шаг сделали, мясо для первого взвода у нас есть. Теперь чуток попыхтеть, основу в них вколотить и можно выходить на службу. Крафти наверняка уже извертелся весь в ожидании…
Господин Ворши стоял рядом с солевым пирсом и задумчиво разглядывал происходящее в ста шагах от него. Помощник тяжело пыхтел позади, держа аляпистый цветной зонт над головой начальства. Сбоку скрючился в подобострастном поклоне писец. Потел под заходящим жарким солнцем, мял переброшенный через плечо ремень сумки с необходимыми для работы материалами: стопкой серых листов папируса, плотно закрытыми бутыльками с черной тушью и пучком гусиных перьев. Писец первым прибежал в портовую управу с доносом, а сейчас все никак не мог определиться: то ли продолжать злословить, то ли заткнуться. Потому что Ворши, спокойный как дремлющий лев, лишь наблюдал за суетой у казармы и никак не выказывал личного отношения к происходящему.
— Значит, муниципалитет жалуется, что их имущество на улицу выбрасывают. Вот оно как… А кто именно в жалобщики записался, не припомнишь?
