Ответную листовку готовили журналисты газеты «Красный Гангут». Текст написал начинающий поэт Михаил Дудин, служивший на Ханко в артиллерийской разведке еще с зимней войны 1939 года. Рисунки выполнил художник Борис Пророков, служивший при политотделе 255-й бригады морской пехоты.
Полковой комиссар А. Л. Раскин дал прямое указание не стесняться в выражениях, а начальник политотдела бригадный комиссар П. И. Власов придумал стилистический ход: написать ответ в духе письма запорожских казаков турецкому султану.
Солдаты — люди простые, приказы выполняют точно. Поэтому первый вариант письма, по воспоминаниям начальника базы С. И. Кабанова, состоял из сплошной матерщины. Разумеется, он был забракован. Тогда был составлен второй вариант, который и вошел в историю как ответ защитников Ханко барону Маннергейму.
Листовку отпечатали 10 октября на больших листах в формате 23 на 39 сантиметров. Точный тираж неизвестен, но, по воспоминаниям автора текста Михаила Дудина, в свет вышло несколько тысяч экземпляров. А дальше листовку разослали по всем подразделениям, ротам и взводам, в окопы и на кухню, на острова и на передний край обороны. Бойцы хохотали, обсуждали текст за перекуром и повторяли рисунок через копирку: для себя, на память.
Свою роль листовка выполнила, но ответ, конечно, был адресован не Маннергейму, а предназначался для своих бойцов в качестве контрпропаганды.
Вот полный текст этого поистине уникального документа. В таком виде он был напечатан впоследствии в газете «Комсомольская правда» и, по слухам, пришелся по душе самому Сталину.
«ЕГО ВЫСОЧЕСТВУ, ПРИХВОСТНЮ ХВОСТА ЕЕ СВЕТЛОСТИ КОБЫЛЫ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ,
СИЯТЕЛЬНОМУ ПАЛАЧУ ФИНСКОГО НАРОДА, СВЕТЛЕЙШЕЙ ОБЕР-ШЛЮХЕ БЕРЛИНСКОГО ДВОРА, КАВАЛЕРУ БРИЛЛИАНТОВОГО, ЖЕЛЕЗНОГО И СОСНОВОГО КРЕСТА,
барону фон Маннергейму.
Тебе шлем мы ответное слово.
Намедни соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас доблестными и героическими защитниками Ханко.
Хитро загнул, старче…
Всю темную холуйскую жизнь ты драил господские зады не щадя языка своего. Еще под августейшими ягодицами Николая Кровавого ты принял боевое крещение. Но мы народ не из нежных, и этим нас не возьмешь. Зря язык утруждал. Ну хоть потешил нас, и на этом спасибо тебе, шут гороховый.
Всю жизнь свою проторговав своим телом и совестью, ты, как измызганная старая проститутка, торгуешь молодыми жизнями финского народа, бросив их под вонючий сапог Гитлера. Прекрасную страну озер ты залил озерами крови.
Так как же ты, грязная сволочь, посмел обращаться к нам, смердить наш чистый воздух?!
Не в предчувствии ли голодной зимы, не в предчувствии ли взрыва народного гнева, не в предчувствии ли окончательного разгрома фашистских полчищ ты жалобно запищал, как загнанная крыса?!
Короток наш разговор:
Сунешься с моря — ответим морем свинца!
Сунешься с земли — взлетишь на воздух!
Сунешься с воздуха — вгоним в землю!
Красная Армия бьет с востока, Англия и Америка — с севера, и не пеняй, смрадный Иуда, когда на твое приглашение мы — героические защитники Ханко — двинем с юга!
Мы придем мстить. И месть эта будет беспощадной!
До встречи, барон.
Гарнизон советского Ханко»[188].
В итоге авторов текста сначала отругали за излишнюю инициативу, а затем, после положительной реакции вождя народов, наградили орденами и медалями. Всё в лучших традициях отечественной бюрократии.
