Бригаду в это время по выражению Симоняка «ощипывали». То артиллеристы заберут трофейные орудия, то часть командиров выдвинут на командные должности в других подразделениях. Симоняк очень нервно относился к этим вынужденным перемещениям, из-за чего у него даже вышел конфликт с начальником политотдела бригады Г. П. Романовым, который в этом отношении людьми не дорожил. Симоняк понимал, что важен каждый командир, находящийся на своем месте — лишь когда часть спаяна, слита в неразрывное целое, когда нет никого лишнего, только тогда это живой организм, способный вести успешные бои. Он поименно знал особо отличившихся бойцов, не говоря уже об офицерах. И солдаты отвечали ему взаимной любовью. Лучшим доказательством служит тот факт, что даже после ранения бойцы стремились вернуться в родную часть, зачастую сбегая не долечившись. Нет в этом излишнего героизма. Просто на войне толковый комдив и людей убережет, и солдат будет одет, обут и накормлен. А что еще на передовой надо, когда жизнь отсчитывается от обеда до атаки, до наркомовских ста граммов.
При этом будем откровенны, Симоняк, как любой командир такого крупного соединения, не был добрым дядюшкой. Дисциплина поддерживалась всеми средствами, включая самые крайние. В январе 1942 года военным трибуналом тогда еще 8-й бригады (13 марта 1942 года она была развернута в 136-ю стрелковую дивизию и включена в состав 23-й армии генерал-майора А. И. Черепанова) было расстреляно 12 человек, в феврале — 5. В марте военным трибуналом дивизии под председательством военюриста 3-го класса Теленкова приговорено к расстрелу 7 человек, в апреле и мае — 6, двое в июне… Около 15 человек в период с января по июнь 1942 года также приговорены к различным срокам, от 8 до 10 лет лишения свободы. Расстреливали за убийство, за дезертирство, за неисполнение приказа, за рукоприкладство по отношению к командиру. Справедливости ради, это были не самые высокие показатели по Ленинградскому фронту[193].
Боевой путь 136-й стрелковой дивизии начинается в августе, когда подразделение выдвигают в район реки Усть-Тосно перед началом Синявинской наступательной операции. 19 августа в 11.00 началась мощная артподготовка на рубеже Усть-Тосно — Ивановская. 268-я стрелковая дивизия под командованием полковника С. И. Донскова на катерах под прикрытием дымовой завесы форсировала реку Тосну в районе устья, высадила мощный десант. Десантники рывком преодолели первую линию обороны немцев, вышли на дороги, ведущие к Ивановскому, и начали продвижение вглубь, в сторону Пеллы. Но развития наступление не получило. Несогласованность действий пехоты и артиллерии, отсутствие связи с передовыми отрядами сводили достигнутый успех на нет. Немцы постоянно контратаковали. А с подходом резервов отбросили наши войска и вновь заняли свои позиции в Усть-Тосно. При этом группа десантников во главе со старшим лейтенантом А. Е. Кострубо и один батальон из состава 952-го стрелкового полка майора А. И. Клюканова оказались отрезанными от основных сил. Таким образом, образовался еще один «пятачок» на левом берегу Невы в районе Ивановского, имевший 600 метров по берегу Невы до устья Тосны и 400 метров до железной дороги. За этот плацдарм и развернулась битва, вошедшая в историографию как Усть-Тосненская наступательная операция. Потери 268-й стрелковой дивизии были огромны: до 70 % личного состава в отдельных полках. Командование решает переломить ход битвы и 23 августа вводит на это направление свежую дивизию Симоняка.
За несколько дней до сражения Симоняк пишет жене в Куйбышев трогательное письмо: «Здравствуйте, дорогие мои!
Ваше письмо получил. Твою фотографию, Шура, тоже.
Что с тобой стало, просто понять не могу. Ведь здесь народ большие трудности испытывает, питался зимой крохами, и то редко сейчас встречаешь таких, как ты выглядишь на фотографии.
Шура, ты должна думать и о себе. Ведь ребят надо поднимать. И это ложится на твои плечи. Я далеко от вас, и как помочь тебе, просто ума не приложу…
Радует меня одно, что духом ты сильна. Это — хорошо. Я тоже жду встречи с вами. Но она может быть лишь после разгрома врага. В нашей казачьей породе никто и никогда не был рабом. Буду биться сам и заставлю других драться до последнего. Умрем, но врагу не поддадимся.
Из письма узнал о Витином житье, увидел его на фотографии. Замечательный казак растет, здорово он вытянулся. Умно смотрит. Как бы хотелось взять его на руки и высоко-высоко подбросить, как бывало раньше. Еще хотелось бы послушать, как он говорит, читает маме стихи.
Ты просишь, чтоб я никому не показывал фотографию. Нет, я не могу ее таить. Показал ее всем, кто тебя знал, чтобы они увидели, как вы там, в тылу, живете. Выговорился, и мне вроде бы легче стало.
Зоя спрашивает, цела ли ее школа. Все как прежде. Только кругом торчат стволы орудий, пулеметов, штыки. А я живу в лесу, в землянке. Квартира — прямо не нарадуешься. Лучшего на войне и не надо.
Пишите мне. Каждый день с нетерпением жду от вас вестей…»[194]
