Доложить хозяйке об этом она доложит, но напасть ни на один из дворов ночью, как три года назад на выселки за Овражьем, вештица не сможет: подручных маловато. Хоть это хорошо! А вот выследить и подстеречь кого-то вечером за околицей, у реки или даже днем в лесу, куда ребятня ходит за грибами, ей и ее слугам проще некуда.
И при одной мысли об этом душа Миленки леденела.
Двор, куда она решила заглянуть напоследок, был в селе одним из самых больших. Две просторные теплые клети, пристроенные к избе, конюшня, коровник, недавно срубленный новый амбар, сенной сарай под кровлей из сосновой дранки – хозяева тут жили справные. И собаки во дворе имелись – два кудлатых серых волкодава. Жалобно, по-щенячьи заскулившие и поднявшие было вой, когда через тын перетекло полупрозрачное, как клок тумана, облачко, очертаниями напоминающее человека. И тут же псы растерянно умолкли.
Зморы – так зовутся и рожденные от нечистой силы, и приемные дочери-рабыни вештиц. Для людей они невидимы, когда после захода солнца, в призрачном обличье, творят свои недобрые дела, и собакам отводить глаза тоже умеют. Бывало, что за эти три года хозяйка посылала по разным надобностям Миленку и в родное Овражье. Чаще всего – разведать, подслушав людские разговоры: точно ли потеряли след напавшей на село вештицы Охотники, которых дважды присылал Китеж-град сюда, в пограничье, чтобы с ней и с ее слугами расправиться? И всякий раз у Миленки сердце долго обливалось кровью. Нет страшнее пытки, чем заглянуть невидимкой в окно родного дома – и даже знака никакого не мочь близким подать о том, что жива. Слышать, как плачет почерневшая от горя мать – и как вновь и вновь проклинает себя за то, что отпустила в тот страшный вечер старшую дочку с ночевкой на выселки к подружке. Видеть, сколько седины прибавилось в бороде у отца… А тебя саму никто не видит – и не слышит. Хоть плачь, хоть кричи, хоть губы вконец искусай.
Духи-доможилы в этом дворе от зморы сразу шарахнулись, но Миленке было не до них. К сенному сараю, у бревенчатой стены которого сушились плетенные из прутьев верши[17]и стояли ореховые удилища, ее тянуло, как мотылька на свет. За приоткрытой дверью словно горел жаркий и яркий золотой огонек, у которого так и хотелось погреться – до того, что даже страх перед хозяйкой отступил. И… попросить, выйдя к нему из холодной темноты, защиты и помощи…
