Дикий вопль за спиной захлебнулся хрипеньем, но отвлечься даже на мгновение Алеша не мог. Трусливая черная дрянь явно нацелилась сбежать в свой Чернояр и стремительно расставалась со здешним телом. Допустить этого было нельзя: что удрало, то рано или поздно вернется, чтобы и дальше гадить. У китежанина имелась лишь пара мгновений между «смертью» теперь еще и облысевшего «цыпленка» и бегством чужой темной сущности. Охотник успел. Жалкая тушка, напоследок трепыхнувшись, хрипло пискнула и обмякла. Алеша с силой вдавил правой рукой черный комок в землю, а левой, сосредоточившись, совершил несколько стремительных, навсегда затверженных на долгих занятиях движений.
Обычный человек ничего бы не понял и не заметил, но наконец разжавший пальцы китежанин видел накрывший дохлятину прозрачный полупузырь. Вроде тех, что вспухают в лужах во время ливня, только побольше и попрочней. Рой метнувшихся в разные стороны черных мошек он, во всяком случае, удержал.
В Китеже учили долго и въедливо, в Китеже учили хорошо. Даже таких неспособных к волшбе, как Алеша. Скрытое рукавицей упокойное кольцо жгло пальцы, но дело свое делало – резало связь с Той-Стороной, отправляя демона в небытие. Черные мошки, на которых распался «цыпленок», метались от стенки к стенке и, не в силах вырваться, падали и таяли, как тают достигшие воды снежинки. Сколько это продолжалось, Алеша не заметил, волшба останавливает время не хуже, чем жаркий бой. Последняя мошка вспыхнула тем ж белесым светом, что и зенки засевшей на чердаке твари, растеклась по упрямому пузырю птичьим пометом, вновь стянулась в каплю и пропала. По прозрачным стенкам пробежала ясная радужная волна, и китежанин махнул рукой, останавливая сделавшее свое дело заклятье.
В Чернояре стало одним демоном меньше, а вот на Руси запросто могло стать меньше одним богатырем… За спиной Охотника красноречиво валялся топор-колун. Его хозяин тоже валялся. Со стянутыми за спиной руками. Рядом возвышался раскрасневшийся Китыч и утирала глаза кончиками платка Устинья.
– Спасибо, воевода, – поблагодарил, поднимаясь, китежанин. – Проверить надо, не тлеет ли где.
– Да не видать вроде, – завертел головой Тит-Кит, – сыро же. Ну и вонища!
– То ли еще будет. – Охотник повернулся к Ежовичу и поймал полный ненависти взгляд. – Вовсе ополоумел ты, хозяин. Еще б немного, без души бы остался!
– Вор! – прохрипел мало что соображавший дурачина. – Вор проклятый! Да чтоб тебя…
– Молчи уж, – рявкнул воевода, для пущей убедительности легонько ткнув связанного носком сапога. – Развел тут… Что хоть это за тварь была?
– Клобук, – Алеша бросил прогоревшие, будто и впрямь поленья из печи таскал, рукавицы к дровнице. – Демон черноярский, зловредный. Пакость эта сперва на жалость давит. Появляется под зиму, прикидывается бездомным да несчастным цыпленком, а как в дом впустят, начинает хозяев с толку сбивать, богатства краденые сулить. Кто почестней, сразу отказываются и нечисть выпроваживают, но бывает, что и поддаются. Лукьян вон поддался…
– Говорила же я ему, – запричитала Устинья. – Не бедные чай, своего, кровного, хватает, а он заладил: «Доченькам на приданое, внукам на гостинчики, себе на поминки…» Грешно в чужой кошель лезть, не по-людски.
– Дура, не убудет с торгашей этих! – не будь у Ежовича руки связаны, точно бы кулаком оземь хватил. Или не оземь… – Добрые люди нечисть в охранники не возьмут!
– Нечисть? – переспросил снимавший упокойное кольцо Алеша. – Что за нечисть и что за торгаши?
– Это ты воеводу своего спрашивай, с кем он путается! – огрызнулся Лукьян. – Мое дело сторона, я все для детушек… Порадовать…
– То-то ты Журавку порадовал, – поморщился китежанин. – Пойми ты, голова садовая, не было у тебя никакого золота. Морок это.
– Морок?! Да какой морок?! Своими глазами видел, Устинья, я ж тебя на чердак два раза брал, скажи этим… Подтверди!
Та растерянно кивнула.
– Голову вам курица дурила, – объяснил не столько мужу, сколько жене Алеша, – глаза застила. Сейчас, как наверх заберетесь, только помет и найдете.
– Да ты ж все и украл! И коли б только золото… Не гадил наш цыпленочек, волшебный он был, чистенький! – теперь Ежович не рычал, а рыдал, причем взахлеб. – Почто обогатителя порешил, Охотник? Чем тебе малютка-то горемычная виновата… Приютили бедного-голодного, накормили, обогрели… Он мне в благодарность, а ты… А они…
– Лукьянушка, – всхлипнула и Устинья, – не изводи себя!.. О Журавке подумай, свадьба ж у нее, ты же…
– Уйди! – провыл чудом не лишившийся души болван. – Не дочь она мне больше… Нет у меня никого… Все меня, горемычного, предали, я же о вас радел, недосыпал, недоедал, пил только квас… Охотник-то хоть чужак, наймит китежский, а вы… вы…
– А они тебя простят, – прикрикнул наймит. – После того, как чердак от помета очистишь да вонь изведешь. Мне не веришь, домового спроси, еще немного б, и уморила бы бедолагу клобукова вонища. Эх, да что с тобой говорить!..
– И то, – тяжко вздохнул Кит. – Вовсе от жадности разум потерял, ну да ничего, авось мозги на место встанут. Сам-то ты как? Не обжегся?
