– О том, что вы пленники, и речи нет, Добрыня Никитич. Упасите светлые боги, – глаза Карпа недобро сверкнули. В них страха не было, хотя в лице горбун тоже изменился. – Ворота дворцовые перед вами широко открыты. Коли вдруг наскучит вам быть царскими гостями, никто силой вас в Бряхимове удерживать не станет. А я, верный слуга его величества, что от владыки своего услышал, то и передал. Слово в слово. Увидеться с вами не мешкая – то его воля и желание, а я сейчас – лишь голос государев.
Хорошо держится и лихо загнул, впору восхититься. То бишь, господин советник, вы с Гопоном прямо понять даете: ежели вам, русичи, не по нраву, когда в лицо плюют, – то вот Белобог, а вот порог… Или Гопон надеется, что люди Владимира оскорблений не стерпят, вспылят и переговоры сорвутся еще до своего начала? Для того и потребовал, чтобы богатыри оружие сдали, а вовсе не потому, что боится?
Зря надеется.
– У нас на Руси гостям сперва предлагают с дороги отдохнуть, хлеба-соли хозяйской отведать – да грязь дорожную в бане смыть. Не знал, что в Алыре – другие обычаи, – холода в голосе Добрыни немного прибавилось. Что ж, коли хотите, чтобы с вами в кости сели играть по вашим же правилам – получайте, сами напросились. – Но раз царь Гопон Первый столь сильно желает поскорее от послов Великого Князя верительные грамоты принять из рук в руки да услышать, какие слова Владимира Ярославича мы привезли, быть по сему. Говорить с государем вашим будем мы втроем: я сам и помощники мои, Василий Казимирович да Иван Дубрович. И оружие мы не сдадим. Или с ним войдем, или не войдем вовсе.
Взгляд Добрыни и взгляд советника скрестились, как два клинка. И воевода понял: первый поединок он выиграл. Царскому казначею стало ясно, что русичи ни на какие уступки не пойдут.
– Коли так, будь по-вашему, господа послы, – чуть помедлив, произнес алырец. – Хоть и боюсь, разгневается государь. Ежели что, я вас о том предупредил.
И снова усмехнулся краем рта.
За старшего над оставшимися Добрыня оставил Богдана Меткого. Наказал быть настороже, а если начнут вдруг алырцы вызывать кого из витязей на ссору, помнить о том, что слово не нож, а до ножа доводит, и на подначки не вестись.
– Ну а коли нам тут ловушку расставили, тебя не надобно учить, что делать, – негромко сказал воевода Богдану. – Пробивайтесь к воротам, а там и мы трое подоспеем.
Добрыня был готов к тому, что выбираться из дворца придется с боем. Кто знает, как сложится разговор с Гопоном и что у того на уме. Слухи, ходившие о блажном да тяжелом норове алырского царя и о странных выходках, на которые он горазд, оказались самой доподлинной истиной.
Дивоконей своих побратимы и Дубрович вслух поручили подмастерьям мастера Стоума, а мысленно – им самим, после чего вслед за Карпом поднялись в парадные дворцовые покои по широкой лестнице, выстланной узорчатыми коврами.
Обставлен и украшен дворец Гопона был на привычный богатырям славийский лад, но его убранство крепко отдавало тяжеловесной и пестрой южной роскошью. Полутемные переходы и галереи, которыми советник вел русичей, наполнял пряно-сладкий запах иноземных благовоний и кедрового дерева. Сводчатые потолки были ярко расписаны цветами, диковинными зверьми и вьющимися травами, в стенных нишах теплились красным огоньки масляных светильников. От чернобронников было не протолкнуться и тут. Чуть ли не у каждой двери и у каждой лестницы-всхода стояли вооруженные до зубов стражники.
Это тоже было странно. Царь-рубака, воин, богатырь, прославленный громкими ратными подвигами, – и так покушений на свою особу опасается? Или и оно для пущей пышности да важности, чтобы послам князя Владимира пыль в глаза пустить?
Хорошо, если дело только в этом. У воеводы всё сильнее крепли подозрения, что по-доброму с русичами Гопон беседовать не намерен – и готовится показать послам клыки. До самых десен.
– Пожалуй, оно и лучше, Никитич, что нам переодеться с дороги не дали, – шепнул Добрыне Василий. Он хмурился, но шутить пытался даже сейчас. – В броне мы с Ваней – страшнее. О тебе я и вовсе молчу.
Царская приемная, куда Карп провел великоградцев, само собой, была обставлена со всей возможной пышностью. В тронный зал из нее вели внушительные двери из темного дуба, окованные вызолоченной бронзой, у которых тоже высилась рослая стража в вороненых кольчугах.
Народу, ожидавшего, когда его допустят пред царские очи, в приемной хватало. У вожделенных дверей толпилось десятка полтора разряженных в пух и прах вельмож, а у забранного цветными стеклами окна о чем-то негромко беседовали трое знатных воинов в темно-синих туниках, явно державшиеся особняком от прочих царедворцев. Двое – сурового вида, постарше, и молодой долговязый русый парень. Оружия ни у кого из допущенных в приемную не отбирали, это «угощение», похоже, припасли лишь для русичей.
