Не один раз приходилось вмешиваться в такие истории и Великограду, чтобы успокоить союзников и хоть как-то попробовать окоротить Гопона. Да толку от этого оказалось немного. А с недавних пор алырская лиходейская вольница пошла вразнос совсем – и начала тревожить налетами южную границу Руси. Даром что каждый раз получала от души по зубам.
Так что Добрыня ничуть не удивился бы, узнав, что за рыжую голову детины, мирно беседующего сейчас с Карпом, в каком-нибудь из сопредельных с Алыром тридевятых царств объявлена немалая награда.
Вслед за смахивающим на ушкуйника щеголем Гопон успел принять еще четверых просителей, а о послах по-прежнему словно и не вспоминал. Дольше всех пробыл в тронном зале толстяк в лиловом кафтане, аж слепившем глаза золотым да жемчужным шитьем и алыми яхонтовыми застежками. В Великограде бояре да воеводы Владимира на большие праздничные пиры, которые задавал Великий Князь, и то одевались скромнее, без такой крикливой и кичливой роскоши. За один эдакий кафтан здесь, в Алыре, две деревни купить можно, усмехнулся про себя Добрыня. А вывалился лиловый брюхан из тронного зала точно из бани – распаренный, с потной лысиной, комкая в руках парчовую шапку. Однако и у него на лоснящемся, как масленый блин, лице сияла довольная улыбка – видать, добился чего хотел.
– Никак Судислав Неклюдыч опять за сынка хлопотал? – услышал за спиной русич короткий смешок одного из придворных.
– А то ж, – отозвался собеседник говорившего, понизив голос. – Улестил-таки государя, боров жирный… Теперь сядет его обалдуй полупосадником в Рыбинке. Будет серебро трясти, винище всласть дуть да девок портить.
Про такое Добрыня тоже слыхал, но все равно чудом не поморщился. Своими указами Гопон Первый начал во множестве плодить в Алыре самые дурацкие должности, и полупосадничья среди них тоже была. В городах и селах, куда свежеиспеченные обладатели таких должностей садились «на кормление», народ не просто стоном стонал – выл.
Налогами пахарей, мастеровой люд и купцов в Алыре за эти шесть лет и так обложили непосильными. Задрали до небес и подушный сбор, и цеховой, и налог на землю и на торговлю. Для иноземных купеческих обозов Гопон, лихо наплевав на Славийский Торговый Договор, тоже установил прямо-таки разбойничью мзду за проезд по алырским дорогам. А собирая налоги в государеву казну, царские посадники и полупосадники не стеснялись набивать заодно до отказа собственные кошели. Открыто обирали простой народ и шайки татей, чьи главари быстро спелись с посадниками-корыстолюбцами.
Крестьяне, с которых сдирали по семь шкур, поначалу отправляли ходоков-жалобщиков в столицу, но в ответ на их слёзные мольбы Гопон высылал разбираться с такими делами отряды чернобронников. Те приезжали, вытрясали из надеявшихся на справедливый царский суд мужиков последнее – и возвращались в Бряхимов пропивать взятки, полученные от заворовавшихся посадников, а то и от разбойничьих атаманов. Особо строптивым челобитчикам еще и плетьми по спинам щедро перепадало.
С теми же, кто пытался бунтовать, дойдя до того, что хоть в петлю, расправлялись кроваво и без жалости – Гопон не гнушался брать на службу самых отъявленных мерзавцев. Вплоть до душегубов, защищать от которых своих подданных он, по-хорошему, и должен был. Вот тогда народ и побежал из деревень – кто на Русь, кто в Визовье. В городах те, кто уезжать не хотел, подстраивались под новые порядки. Пышным цветом расцвела торговля телом, открывались всё новые и новые питейные заведения и игорные дома, множились, как поганые грибы, притоны для воровских сходок.
А молодой государь словно ничего этого не видел. Или – видеть не желал?
Не врали, как теперь убедился Добрыня, и рассказы о том, что со старой алырской знатью Гопон тоже не ладит. Еще один вельможа, которого пригласили в тронный зал, говорил с царем совсем недолго. Внимание на него в приемной великоградец обратил сразу – среди остальных придворных тот смотрелся как сокол среди пестрых напыженных фазанов и слетевшегося стаей на добычу воронья. Седоусый, прихрамывающий, руки сразу выдают тесную дружбу с мечом и поводьями, одет небедно, но строго, в ферязь[11] дорогого темно-серого бархата… Выйдя от царя, пожилой боярин был бледен от гнева, а иссеченное морщинами лицо словно заледенело. Похоже, государь выставил его, даже толком не выслушав.
Через приемную старый воевода прошел, ни на кого не глядя, еще сильнее припадая на правую ногу и зло вскинув голову. Расступались перед ним прочие просители, точно перед зачумленным, едва ли не шарахаясь в стороны. Карп проводил хромца тяжелым и холодным взглядом, а молодой чернобронник, стоявший у окна, снова не выдержал. Шагнул было порывисто к седоусому, хотел, видно, окликнуть, но один из товарищей постарше удержал парня за локоть: мол, не надо, только хуже сделаешь – и ему, и себе.
