Миленка ждала на росстани у сосны, как они заранее уговорились. Когда парень помахал ей рукой, худенькое лицо подружки просияло. Тоненькая, точно рябинка, ниже Терёшки на полголовы, девчонка тоже была одета по-дорожному. Поверх белой рубахи и темно-синего сарафана – зипун из серого домотканого сукна, на ногах, как и у него самого, – крепкие кожаные полусапожки. За плечами – берестяной короб с собранной в дорогу поклажей и припасами. Коротко, как у мальчишки, обрезанные темно-золотистые волосы перехватывал через лоб плетеный замшевый ремешок с височными кольцами, украшенными бронзовыми бусами.
– Здрав будь, добрый молодец, – в серых, с рыжими крапинками глазах Миленки плеснулись смешинки. Терёшка опять подивился про себя тому, какая у нее все-таки улыбка светлая – и как быстро его подружка научилась заново улыбаться. – Ох, и копуша же ты! Я уж измаялась вся, тебя ожидаючи.
– И тебе не хворать, красна девица, – широко улыбнулся он в ответ. – Нос-то не задирай, он у тебя и так курносый.
Сейчас, когда парень вспоминал, как познакомился с Миленкой, всё то, что они совсем недавно пережили вместе, иной раз казалось ему страшной сказкой. Из тех, какие хорошо зимой на печи слушать. Три года провела внучка знахарки Глафиры из Овражья в плену у лесной ведьмы-вештицы, пока Терёшка девчонку не выручил. Только вряд ли бы он с ее хозяйкой справился, не проснись в крови у Миленки дар, унаследованный от бабки, и не приди сама пленница парню на помощь. Да если бы не подставила им плечо другая Терёшкина подружка – берегиня Ветлинка с реки Медведицы.
– Ты с Ветлинкой-то хоть за меня простился перед уходом? – Миленка словно прочитала его мысли.
– А то как же, – заверил Терёшка. – Потому и припоздал малость. Она тебе привет передать велела, а нам обоим счастливого пути пожелала. Ну и я ей пожелал снов сладких. Она ведь скоро в омут к себе уйдет, на дно – и заснет до весны.
Парень опять улыбнулся, вспоминая, как хитро подмигнула ему берегиня, когда крепко расцеловала на прощанье в обе щеки: «Я же тебе говорила, ягодка моя: ты далеко полетишь. Ох далеко. За темные леса, за быстрые реки, за высокие горы… По-моему и вышло». Прозвучало это так, словно Ветлинка, обычно смешливая, безудержно веселая и страсть как любившая своего друга шутливо поддразнивать, снова заглянула в его будущее, раскинув ракушки на речном песке, и увидела там что-то такое, о чем рассказывать Терёшке не хочет. Не потому, что увиденное – не к добру, а совсем наоборот: чтобы не спугнуть удачу.
– Не боязно тебе? – нет, Миленка Терёшкины мысли и впрямь читала. Точно были они сегодня у парня крупно на лице написаны. – Шутка ли, Китеж ведь – не ближний свет. Как подумаешь, сколько до него верст, аж сердце замирает.
– А даром, что ли, пословица сложена: «Дорога – от села до села, а по всей земле повела»? – Терёшка поправил заплечные ремни котомки. Подружка своим вопросом прямо в цель угодила, хотя мальчишка, даже перед вештицей-людоедкой не сробевший и бедовых упрямых глаз не опустивший, ни за что Миленке в этом не признался бы. Но еще сильнее у Терёшки захватывало дух сейчас от другого. От кружащего весело и дерзко голову осознания, что совсем скоро сбудется его давняя мечта – выбраться за опушку Мохового леса и увидеть, какая жизнь за ней на широком приволье кипит. – Зато мы с тобой мир посмотрим – да себя добрым людям покажем. Мир-то – он большой, чудес в нем – что звезд на небе, а на одном месте сидючи, того и гляди закиснешь хуже простокваши. Это вот ты мне, курносая, лучше скажи: как тебя тятька да мамка со мной в такую даль отпустили? Я-то думал, дома теперь над тобой трястись будут, как скарбник над златом.
Он хорошо помнил, сколько счастливых слез пролила Весняна, мать Миленки, обнимая пропавшую три года назад старшую дочку. Увидеть ту живой она уже не надеялась. А Миленкин отец Кирша, рослый русобородый мужик, в которого и удалась подружка серыми глазами, поклонился Терёшке в ноги. При всей родне – и при соседях, набившихся в избу. Терёшка тогда от смущения чуть не сгорел.
– Я их уговорила – и мамку, и тятьку. Сперва они и слушать ничего не хотели, насмерть стояли. Мамка опять в плач ударилась – мол, никуда тебя не пущу, на пороге лягу… А потом согласились оба, что рассказать Охотникам про хозяйкины злые дела непременно надо, – тихо ответила Миленка. И вдруг у нее горячо, с болью, вырвалось: – Да главное – не в том… Пока я в Китеже не побываю, мне покоя не будет.
– Почему? – не понял Терёшка.
– Боюсь я. Саму себя боюсь. Даже мамке признаться в этом не насмелилась – тебе первому откроюсь, – голос Миленки упал до шепота. – К людям-то ты меня вернул, а можно ли мне, такой вот, теперь среди людей жить? Меня ведь Тьма коснулась… Три года зморой была, у нечисти в рабынях ходила, приказы ее исполняла, из одной миски с ней ела да из одного ковша воду пила… А ну как осталось во мне черное зерно? Да прорастет заново, не дай Белобог – на беду тем, кто рядом? Вот и хочу, чтоб поглядели в Китеже, всё ли со мной ладно…
