– И долго ты думала, дурища несусветная, пока до такого додумалась? – оборвал ее, не выдержав, Терёшка.
Злость в парне аж вскипела. Крутым кипятком, переплескиваясь через край. От тихих, полных боли и какой-то обреченной решимости слов подружки у него внутри просто всё на дыбы вскинулось.
– Да будь с тобой неладно, разве бабкин дар в тебе пробудился бы? – напустился яростно Терёшка на Глафирину внучку. Ох, чего бы он ни отдал, чтобы вытрясти из головы у Миленки эти страшные мысли, в правоту которых ни на самую малую капельку не поверил! – Кто ведьму тогда, на поляне, ослепил и папоротником ей ноги спеленал? А руку мне кто залечил? Чуть не до кости распорота была, а через два дня затянулось всё… А соседи ваши теперь не тебя, что ли, первым делом на подмогу зовут, коли из ребятишек кто занедужит – или в поясницу кому из стариков прострел вступит? Тятьке Пахому мужики из Овражья так и сказали про тебя, когда третьего дня он к вам на мельницу ездил: «Не хуже Глафиры-покойницы у нас в селе знахарка будет…» Тьма ее коснулась… Глупостей не плети!
– Руку твою мне Ветлинка залечить помогла. – Миленка слабо улыбнулась: – Одна бы я не справилась.
Ответить ей раскипятившийся парень не успел.
В подлеске, в той стороне, куда убегала тропа на Овражье, захрустел валежник и послышались мерный топот и звон удил.
– Верховые, что ли? – Терёшка удивленно вскинул брови, и было от чего. В лес деревенские мужики по хозяйственной надобности ездят летом и осенью всё больше на телегах – или запрягают для этого лошадей в волокуши. – Миленка, это не тятька твой, случаем, нас до переправы проводить решил?
– Не говорил он ничего такого, – нахмурившись, покачала головой подружка.
Цокот копыт приближался. Когда из рябинника на поляну с распутьем выехали всадники, растянувшиеся по тропе цепочкой, Миленка тихо ойкнула и снова схватила Терёшку за руку. А сам он наконец-то в первый раз в жизни по-настоящему понял, что значит остолбенеть от изумления.
Лошадей было целых шесть. Четыре – под седлами и вьюками: бурый, вороной, серый в яблоках и соловый. Пара гнедых с белыми звездочками на лбу – сменные, запасные. Для своих лет парнем Терёшка был рослым, но ни одному из громадин-жеребцов не достал бы макушкой не то что до холки – даже до лопатки. Такого красавца пока вычистишь как следует – полдня провозишься и десять потов с тебя сойдет, а чтобы верхом на него сесть – впору лестницу подставлять. А хороши кони были – залюбуешься. Широкогрудые, с мощными высокими крупами. Сильные шеи круто выгнуты, гривы – длинные, густые.
Навьючены лошади были по-походному. К добротным седлам приторочены саадаки, шлемы-шишаки и щиты в чехлах. У троих всадников – круглые, небольшие, а у четвертого, на сером жеребце – удлиненный, вытянутый. Сами всадники тоже выглядели как бывалые воины. Слева на поясах – мечи, справа – длинные боевые ножи. У двоих, ехавших последними, были еще и копья. Из-под неброских, запылившихся дорожных плащей поблескивали сталью кольчужные брони.
Кузнец из Горелых Ельников, дядька Шумила, служивший в молодости княжеским дружинником аж в самом Червонове, объяснял Терёшке: какой бы легкой ни была кольчуга, вес у нее все равно немаленький. Таскать ее на себе – радость еще та. Поэтому и возят ратники в походах свои доспехи во вьюках, а надевают только перед боем. Но этим всадникам тяжесть их брони была, как видно, нипочем. Потому что каждый из них тоже был в добрых полтора раза выше ростом и шире в плечах, чем обычный человек.
Богатырей из ближней дружины самого Великого Князя Терёшке, ясное дело, в глаза никогда видеть не доводилось. Однако кто эти четверо, он бы и так догадался сразу. Даже если бы не украшал застежки плащей и серебряные бляшки на оголовьях лошадей знак Великограда – вписанное в круг солнце с человеческим ликом.
Заметив Терёшку с Миленкой, незнакомцы натянули поводья, останавливая коней. Двое богатырей, ехавших впереди отряда, переглянулись. Негромко перебросились в седлах несколькими словами, и один из всадников, на сером белогривом жеребце, подъехал поближе.
– Эй, ребятишки! Вы, видать, местные? – окликнул их богатырь. Молодой, с русыми кудрями по плечи, с закрученными щегольски усами и лихой короткой бородкой. На загорелом лице задорно блестели светло-карие, орехового цвета глаза. – Не подскажете, как отсюда к Толучеевской переправе через чащу дорогу срезать? Да не бойтесь, мы – люди Великого Князя, а не тати какие лесные. Не обидим.
По таким, как этот удалец, веселым щеголям-красавцам и вздыхают вовсю, и кручинятся-сохнут девки. Держался витязь просто, без спеси. Но то, что великоградец обратился к ним с Миленкой как к несмышленышам, Терёшку вдруг отчего-то резануло – и сильно. Вот еще – было бы кого бояться!
– Здрав будь и ты, боярин, – говорить с молодым богатырем парню приходилось, задирая голову. От этого в Терёшке еще сильнее вспыхнуло желание, отвечая незнакомцу, по-ежиному ощетиниться во все стороны колючками. Хоть и понимал он, что поступает глупо. – А коли вы – княжьи люди, чего же тогда в Овражье проводника себе не взяли?
