Встретиться с прославленным воеводой вот так, на хоженой-перехоженой с малолетства лесной тропе – это для Терёшки было всё одно что встретиться с живой сказкой. Помочь великоградцам он согласился не раздумывая, даже на Миленку не оглянулся. Ну да та сама за себя уже все сказала.
На ночлег устроились в ольховнике на краю Долгого болота. Место было не ахти какое уютное, но никому не хотелось ночевать в гнилом мелколесье, через которое отряд продирался целых полдня. Добрыня, правда, когда небо над лесом заалело, отдал было приказ развьючивать лошадей, но Терёшка убедил его проехать сквозь чащу чуть подальше.
– Там место – лучше, хоть и болото рядом, – объяснил он богатырям. – И вода хорошая есть, и валежника для костра хватит, и коням найдется где попастись.
Добрыня, выслушав юного проводника, кивнул: «Сделаем по-твоему, парень; ты округу, видать, как свою ладонь знаешь». А польщенный Терёшка подивился про себя тому, до чего воевода-богатырь, близкий к самому Великому Князю, просто держится. Не чета заносчивому Яромиру – сынку какого-то родовитого великоградского боярина, как выяснилось по дороге.
За кустами, где отряд остановился на привал, в болото впадал ручей с торфяным дном и темной, но чистой водой. Его берега заросли рогозом и осокой, а между ручьем и лесом тянулась полоска сырой луговины с еще зеленой травой. Правда, комаров в кустах и над камышами зудели тучи, однако тут уж выбирать не приходилось.
Багряное закатное солнце село за лес. В камышах подавали голоса лягушки. Над кочковатым болотом, кое-где поросшим осинником и чахлыми кривыми елочками, стелился туман. Клюквы здесь по осени вызревало – не перетаскать, водяной птицей эти места тоже кишели. Но в глубь Долгого болота ни бабы и ребятишки с лукошками, ни охотники на уток и диких гусей старались далеко не соваться. Там начинались непролазные трясины и топи, а в трясинах, как поговаривали, водилось всякое. Такое, с чем человеку лучше не встречаться.
Осенние ночи в эту пору уже не назовешь теплыми, и сухостоя для костра Добрыня велел нарубить побольше. Когда Терёшка собирал на краю болота валежник, ему вдруг показалось: что-то зашуршало в камышах и мелькнула в их гуще какая-то тень. Юркая – да маленькая. Возвращаясь с охапкой хвороста к месту привала, парень еще дважды останавливался. Он всё никак не мог отделаться от ощущения, что из-за кочек и коряг кто-то уставился ему в спину и буравит ее злющим пристальным взглядом. Но как ни всматривался Терёшка в болотные заросли, ничего так и не высмотрел, видно, померещилось.
Молчан и Миленка хлопотали у костра. Над огнем в котле доваривался кулеш. Добрыня пошел проведать коней, насупленный Яромир точил меч, а Василий, подсев к костру, болтал с Терёшкой.
Теперь парень удивлялся себе: на каком пустом месте вспыхнула в нем, дурне, поначалу неприязнь к побратиму Добрыни Никитича? Из всех великоградцев поладил он с веселым и открытым, душа нараспашку, Казимировичем быстрее всего. Заговаривать с самим Добрыней так же запросто, как с остальными его спутниками, Терёшка все-таки отчаянно робел. Суровый Молчан до разговоров был не особо охоч. А Яромир весь день продолжал коситься на них с Миленкой, как упырь – на осиновый кол. И то и дело шипел сквозь зубы что-то про неотесанных деревенщин-засельщин, которые живут в лесу, молятся лесовику да в лопух сморкаются.
Правда, и Терёшка по дороге к болоту Баламута крепко уел. Да еще при воеводе, который их перепалку слышал до словечка. Так уел, что Яромир язык прикусил.
– Нам сейчас чуть к северу забрать надо, – объяснял тогда Терёшка Добрыне Никитичу, благо отряд остановился на проложенной сквозь чащобу лосиной тропе подтянуть вьюки у лошадей. – А то дальше гарь старая будет с березовым ерником[14], там с конями не продраться.
– Умничает еще, рыжий… В этом мелколесье дурном, коли солнце в тучах, один худ рогатый разберет, где север, а где юг, – буркнул Баламут. – Все деревья толщиной с палец, лысые какие-то, мха на стволах – и то путем нет… Ни по нему не поймешь, в какой стороне север, ни по веткам на деревьях.
– Отчего ж – один худ, боярин? – хитро прищурился Терёшка. – Вон, хотя бы глянь. Этот пень тебе сразу скажет, какая у него сторона северная, а какая – южная.
Яромир непонимающе нахмурился, уставившись на толстый старый сосновый пень, торчавший из папоротников и зарослей брусничника рядом с тропой.
– И что? – фыркнул он. – Дурака из меня делаешь? Что в лесу с южной стороны мох на стволах и не растет почти, а ветки длинней да гуще – это даже дети малые знают. А пень-то тут при чем, какая нам польза с него? На нем тоже мха – кот наплакал.
