Во время ужина богатыри-великоградцы ни словом не обмолвились о том, за какой все-таки надобностью торопятся на Толучеевскую переправу и кого ищут. Расспросить Василия об этом поподробней Терёшку страх как тянуло, однако он хорошо понимал: дело это – по всему видно, тайное, не из тех, о которых гридин Великого Князя и его подначальные витязи вправе рассказывать первым встречным-поперечным. Да еще если встречные – безусый деревенский отрок и девчонка. Но когда после ужина Миленка потащила отмывать к ручью котел и ложки, а Терёшка ломал у костра хворост, несколько негромких фраз, которыми перекинулись Добрыня и Василий, распалили в мальчишке любопытство еще пуще.
– Теперь они от нас не уйдут. Не догоним по пути, так опередим – и в Толучееве голубчикам встречу приготовим. Молчан на рунах поворожил, а руны тоже указывают: эти двое на северо-восток подались. Сразу от брода на Медведице, – промолвил Казимирович.
Приглядываясь к четверке богатырей, Терёшка успел заметить, что и Яромир, и широкоплечий немногословный Молчан в разговоры с Добрыней запросто, на равных, не вступают и не дозволяют себе ровно никакого панибратства со своим воеводой. Хотя, сразу видать, оба истово гордятся, что служат под его началом, крепко уважают Добрыню Никитича и по первому его слову да приказу в огонь, в воду и на Ту-Сторону с ним и за него готовы пойти не задумываясь. Почему оно так, парень уже ясно осознавал.
Совсем не в том было дело, что в Добрыне почти пять локтей росту, мышцы у него бугрят на груди броню, будто тонкую полотняную рубаху, а снести на себе такого исполина-силача только его громадина-дивоконь и может. И не в том, что во все рассказы о Добрыне Никитиче Терёшке теперь верилось без оговорок. Даже в те, о которых он раньше думал: ну, вот про это точно привирают с три короба… Исходила от воеводы совсем особая, скрытая сила, Терёшку просто ошарашивавшая. Спокойная, о себе не кричащая, сдержанная – но грозная. Как рокот обвала в Рогатых горах, как мощь реки в половодье, как сполохи дальних зарниц в тучах. И чванливости да высокомерия при этом в богатыре не было ни капли.
А вот Василий держался с Добрыней куда свободнее. Этак по-свойски, как близкий друг. Да оно и понятно, раз эти двое – побратимы, думал Терёшка, прислушиваясь сейчас невольно к их разговору.
– Сплюнь через плечо, Вася. На хвост мы им пока не сели, – устало потер переносицу Добрыня. – Ох и удружили нам ребята с Пахмурной заставы…
– Ничего, воевода, в топь они не сунутся. Остается у них одна дорога – через бор, – уверенно отозвался Казимирович. – А мы от них отстаем всего на полдня, не больше. Лошади-то у них – обычные, не чета нашим.
Спать устроились у костра на охапках нарубленного в лесу лапника. Завернулись в плащи и накрылись конскими попонами. Первыми нести стражу Добрыня поставил Яромира с Молчаном. Разбудить его и Василия он велел после полуночи. На Терёшку, когда тот тоже попросился караулить до утра вместе с ними, Василий цыкнул: «Отдыхай, проводник, – успеешь завтра в дороге намаяться!»
Но выспаться парню так и не пришлось. Сначала он долго не мог уснуть. Опять, сами собой, навалились мысли о доме: что-то там сейчас делается?.. Припомнились вот такие же длинные осенние вечера, когда в избе ярко горела в светце[15] лучина. Тихомирова жена, румяная толстушка Умила и ее старшие дочки при ее свете пряли, Тихомир резал ложки из липы, Пахом чинил конскую сбрую. Сам Терёшка латал костяной иглой-челноком прорехи в рыболовной сети, то и дело посасывая наколотый палец. Детвора помладше возилась на полу, Зоряна нараспев рассказывала сказку, а на печи тихонько шебуршался вылезший из темного угла послушать хозяйку дедушко-домовой, невидимый для всех в избе, кроме Терёшки…
Парень, ворочаясь на охапке еловых веток, вздохнул про себя: вот, понесло же из дому, а там сейчас рабочие руки ох как нужны. Скоро в селе застучат цепы – хлеб молотить начнут в натопленных овинах. Овец стричь пора подойдет, капусту на зиму рубить. Да и до Осеннего солнцеворота с гуляньями праздничными и посиделками всего ничего осталось… Но тут же Терёшка снова будто наяву услыхал голос Пахома: «Коли твердо решил в Китеж идти, сынок, – решения своего не меняй. Я уж и сам теперь вижу: соколу на шестке не усидеть… Да и что за хозяин такой с Бугры-горы вештице от Охотников уйти помог, в Китеже разобраться должны поскорее».
А проснулся Терёшка от того, что Василий затряс его за плечо. Едва открыв глаза, парень сразу же понял по лицу великоградца: случилась беда.
– Вина – на мне, – хмуро рассказывал Молчан Добрыне. Тот уже успел надеть кольчугу и стальной ворот и затягивал на себе перевязь с мечом. – Всё спокойно было. И тут глядим: над болотом огонек зеленый зажегся. Вышеславич охнул да побелел. Стоит – и глаз с него не сводит. А потом на огонек пошел. Окликаю его – он ровно и не слышит. Вижу я, не в себе парень. Но думал, дурак: сам его скручу. Ну и огреб по голове…
– Давно он на болото ушел? – прервал его Добрыня, надевая шлем.
– Не так чтобы давно, – прикинул Молчан.
