Первым к парням подбежал Добрыня. Высвободил меч из здоровой руки Баламута и осторожно завел ее себе за плечо. С другого бока, отстранив Терёшку, застонавшего Вышеславича подхватил Молчан; сам он от обездвиживающих чар болотного огонька уже оправился, помогла Миленкина ворожба. Все, что оставалось Терёшке, это подобрать Яромиров меч. Широкий клинок был заляпан черной кровью: кто-то из болотников успел-таки получить от молодого богатыря на орехи.
– Плащ, плащ расстелите, где посуше, да кладите его, – засуетилась возле нового раненого Миленка. – Кровь заговаривать буду.
Юркую мелкую тень, метнувшуюся в этот миг из-за кучи полусгнившей листвы к трясине, никто не заметил. Кроме Терёшки. Только у него одного в отряде и был дар видеть нечисть, которая, когда ей надобно, умеет становиться незримой.
– А ну стой! – крикнул Терёшка, прыгнув наперерез кому-то мелкому.
Нет, не примерещилось ему вечером ничего: эта тварь и следила за ним из камышей. Она-то, к ведунье не ходи, болотников на них и навела.
Паршивка пискнула, оскалилась, заметалась и со страху забыла, что нужно оставаться невидимой. Отскочила назад, ткнулась прямо в ноги Василию, который и сгреб ее ловко за шиворот.
– Кикимора, никак, – ахнул Казимирович. – Ах ты ж пакость!
Выглядела добыча жалко. Тощенькая, крохотная, скрюченная, горбатая, с рябой мордочкой, на которой злобно сверкали блестящие, навыкате, глазки. Длинный нос дергался, на голове из растрепанной копны жестких волос, вкривь и вкось повязанных драным платком, торчали козьи рожки. Одета кикимора была в замызганный, истрепавшийся в лохмотья сарафан, и в этих лохмотьях Терёшке вдруг почудилось что-то очень знакомое.
– Кто такая да откуда? Говори живо! – прикрикнул Терёшка на верещавшую как резаная кикимору.
Та аж замолчала, задохнувшись от возмущенной злости, а затем пискляво заорала, снова оскалив мелкие острые зубы:
– Кто я? Кто я?! Не узнаешь, да? Сам меня, бедную-разнесчастную, сиротинку горемычную, прогнал на болото холодное из теплой избы, обидел да обездолил, а теперь и признать не хочешь? А в чем я виноватая была? Пошто меня обидел? Мне и желалось-то всего – жить с людьми рядышком да как люди! А ты, злыдень, испортил всё! Чтоб тебе в луже утонуть, сухим куском подавиться да на ровном месте провалиться!
Только тут Терёшка наконец ее вспомнил. Эту самую кикимору он три года назад выгнал из дома их соседки, тетки Любуши. Немало хлопот причиняла соседям мелкая безобразница. Горшки била, кудель на прялке путала, из подполья луковицами швырялась, по ночам будила спящих громким воем да противным писком, да еще и кур в курятнике всех извела.
– За это ты и Терёшку, и нас всех собралась болотникам скормить? – тряхнул мстительницу за шкирку Василий.
– А так ему и надо! – взвизгнула та, втягивая головенку в плечи. – Жалко, что его не съели! И вас, остальных-прочих – тоже! Я его у ручья увидала – ух, обрадовалась! И болотникам рассказала: к вам мясо на двух ногах само пришло, да много! Мстить хочу! Думаете, сладко мне тут живется, на болоте, да? Мерзну, голодаю, на дожде мокну, от жизни никакой радости не вижу… Словом перемолвиться – и то не с кем! Хотела к лешему здешнему в жены пристроиться, лешачихой стать: он – мужчина холостой да видный, одни клыки с бородищей чего стоят… Так и тот надо мной посмеялся. Ни к чему, говорит, мне такая хозяйка. Тощая, мол, ты больно, ни кожи, ни рожи, ни приданого – и в обносках ходишь… Хоть сначала он мне и ромашки дарил, и соловьев ночью звал слушать… А мне та-а-ак мечталось детишек-лесавушек ему нарожа-а-а-ать!..
Смотреть на кикимору, шипевшую, скулившую и размазывавшую сухонькими кулачками слёзы и сопли по мордочке, было мерзко и противно. И всё же на миг в душе у Терёшки шевельнулось что-то похожее на жалость к этому несуразному и никому не нужному существу.
Шевельнулось – и тут же вспыхнувшая было искорка жалости угасла. Точно водой из болотного бочага на нее плеснули.
Один раз он уже пожалел скалившую сейчас на них зубы кикимору. Просто взял – да прогнал ее из соседкиной избы метлой, связанной из осиновых прутьев. Хотя мог той же поганой метлой и прихлопнуть: эти мелкие нечистики-злонравы осиновых чар как огня боятся. А местный лесовик, который и подсказал Терёшке, как управиться с пакостницей, предупреждал ведь, что кикиморы добра не помнят – и козни людям строить горазды. Не зря они в родстве со зловредными бедаками.
Эх, выходит, из-за его тогдашнего мягкосердечия отряд в переделку и попал.
Оправдаться перед богатырями и Миленкой можно было разве тем, что в ту пору он еще не знал про способ кикимору надежно обуздать – чтоб стала как шелковая. Проведал о том Терёшка лишь нынешней весной всё от того же лесовика-батюшки.
– Что с ней делать-то будем, Никитич? – спросил Василий, еще раз тряхнув тварюшку за шиворот. – Как по мне, свернуть дряни шею – и вся недолга.
Кикимора опять тоненько и заполошно взвизгнула и обмякла в железной ручище богатыря, вся затрясшись мелкой дрожью.
