Когда он ступил на Нижний форум, приветственный рев стал оглушительными. Когда Марий с трудом обходил комиций, лоб его взмок от пота. Весь вес этого грузного тела приходился на плечо хрупкого поводыря, но никто, кроме них двоих, об этом даже не догадывался. Сенаторы бросились к нему, чтобы помочь взойти на площадку перед Гостилиевой курией, но Марий отстранил их и страшным усилием воли проделал весь путь наверх сам. Тут же принесли курульное кресло, и он опустился на сиденье, не приняв ничьей помощи, кроме своего провожатого.
– Левая нога, – сказал он прерывистым шепотом. Его грудь тяжело вздымалась.
Цезарь тотчас сообразил: опустился на колени, выпростал бесполезную левую ногу Мария из-под складок одежды и поставил ее впереди правой, как того требовал обычай. Потом положил безжизненную левую руку на колени, а судорожно сжатые пальцы прикрыл складкой тоги.
Теперь Гай Марий восседал величественно, словно царь царей, кивая в ответ на приветственные крики, а по его лицу градом катился пот. Грудь ходила ходуном, как гигантские кузнечные мехи. Плебеи уже были на своих местах, но все, кто теснился в это время в комиции, как один повернулись к ступеням сената, приветствуя Мария, после чего десять народных трибунов с ростры призвали собравшихся почтить Гая Мария троекратным «ура».
Цезарь стоял подле курульного кресла и смотрел вниз, на толпу. Еще ни разу не переживал он то сладкое чувство, которое возникает, когда толпа объединяется в едином порыве. Его щеки алели от удовольствия, потому что он был так близко к источнику этого восторга. Теперь он понимал, что значит быть Первым Человеком в Риме. И когда приветственные крики наконец затихли, его чуткий слух уловил едва различимый шепот: «Кто это чудесное дитя?»
Он знал, что красив, и знал, какое впечатление на других производит его красота. Ему нравилось, когда люди его любили, и то, что он красив, тоже было ему приятно. Но если бы он вдруг забыл, зачем он здесь, это разозлило бы мать, а он не хотел сердить ее. В вялом углу рта Мария собралась большая капля слюны, нужно было не дать ей упасть. Цезарь достал «Мариев утиральник» из складки своей тоги с пурпурной каймой и, пока толпа замирала от восторга, незаметно вытер слюну, притворившись, что промокает пот на лице Мария.
– Продолжайте ваше собрание, трибуны! – крикнул Марий, как только ему удалось отдышаться.
– Введите Тита Тициния! – приказал председатель коллегии Пизон Фруги. – Представители триб, квириты, мы собрались тут для того, чтобы решить судьбу некоего Тита Тициния, старшего центуриона, находящегося в подчинении консула Луция Порция Катона Лициниана. Дело Тициния сенат Рима передал нам, равным ему по положению. Консул Луций Порций Катон Лициниан обвиняет Тита Тициния в том, что тот пытался поднять мятеж в его войске, и настаивает, чтобы мы наказали его так сурово, как требует того закон. Так как мятеж – это форма измены, мы должны решить, достоин ли Тит Тициний жизни или смерти.
Пизон Фруги замолчал, так как на ростру как раз поднимался закованный в цепи Тит Тициний, рослый мужчина лет пятидесяти в простой тунике. Когда он занял место впереди, чуть в стороне от трибуна, Пизон Фруги продолжил:
– Квириты, консул Луций Порций Катон Лициниан в своем письме сообщает, что он созвал собрание своих легионов, и в то время, как он обращался к этому законно созванному собранию, Тит Тициний, присутствующий здесь в оковах, поразил его метательным снарядом, пущенным от плеча, и что этот Тит Тициний подстрекал стоявших с ним рядом солдат делать то же самое. Письмо скреплено консульской печатью.
Пизон Фруги повернулся к узнику:
– Что ты ответишь на это, Тит Тициний?
– Отвечу, что это правда, трибун. Я действительно поразил консула метательным снарядом, пущенным от плеча. – Центурион замолчал, а потом быстро закончил: – Ком рыхлой земли, трибун. Вот мой метательный снаряд. И стоило мне швырнуть его, все вокруг стали делать так же.
– Ком мягкой земли, – с расстановкой произнес Пизон Фруги. – Что заставило тебя метнуть такой снаряд в твоего командира?
– Он обзывал нас деревенскими дурнями, жалкими червями, тупыми ослами, ни на что не годным материалом и еще многими оскорбительными именами, – громко, как на параде, отрапортовал Тит Тициний. – Я понял бы, назови он нас
Лязгнули цепи – Тициний повернулся лицом к ступеням сената и указал на Гая Мария:
