— Я, конечно, дико извиняюсь. Но скажите, Ноговицын, откровенно: вы мудак? — Евгения Максимовна промяла сигаретку, откинула серебряную крышку зажигалки «Zippo».
Я от души рассмеялся; мне сразу полегчало.
— Что вы, Евгения Максимовна, я умный. Вы даже себе представить не можете какой.
Зажигалка выбросила пламя; кончик сигареты вспыхнул огненной пчёлкой.
— Судя по сегодняшнему поведению, не очень. И по тому, что я сейчас скажу, — тем более. Курнуть не хочешь? Правильно, не надо. — Она затянулась. — Ты, блядь, родственничек хренов, извини за матерное слово, что творишь? Сам по уши в говне, я тут извиваюсь и верчусь, как уж на сковородке, а ты воззвания решил писать?
— Евгения Максимовна, — я растерялся. — Послушайте, Евгения Максимовна. Какие воззвания?
— А вот, пилять, какие.
Она открыла папку, принесённую Денисом Петровичем. Резко, почти грубо выдернула из неё конверт и словно выпотрошила его. Зло, не скрывая ненависти. Но прежде чем она подвинула ко мне бумаги — словно бы размазывая их по столу, — я окончательно понял, в чём дело. Как-то мгновенно, в дуновение времени, выстроилась полная картина: что, к чему, от кого и откуда; я словно бы увидел паука, распространяющего убийственную паутину, и себя, запутавшегося в ней. И захотел стать маленьким, беспомощным, ни за что не отвечающим. Мама, мама, прикрой. Я не хочу ничего видеть, ничего знать, забери меня отсюда, я буду тебя слушаться. Тетрадные листы в косую линейку с рассыпчатой мелкой машинописью — это тоже в голове не умещается, но это ладно, с ними можно позже разобраться. Но содержимое конверта… Это были те черновики, которые я переслал отцу Артемию перед отъездом в стройотряд.
«Мы должны убедиться, что никаких следов не осталось».
— Не желаешь ознакомиться? — с презрительным сочувствием спросила Евгения Максимовна.
Я, теряя внутреннее равновесие, отказался.
— Это у вас тоже от Насоновой?
— От неё. От кого же ещё. Одного я, пилять, не понимаю. Хотя на самом деле многого: с какого бодуна ты это накатал? Это же пурга и бред? Или хотя бы рукопись не сжёг. Помнишь у Бориса Леонидыча? Ты же любишь Пастернака? Я заметила. «Не надо заводить архива, над рукописями трястись»? Ой, как точно сказано, не надо… А вот чего отдельно не пойму — какого лешего она тебя сдала? Всего как есть, с потрохами. Записочки твои-то ладно, фуй бы с ними. Ну, дура, ну, обосралась от страху. А ты идиот, оставляешь следы. И ладно картотека вашего книгообмена. Но это-то — зачем? Мы же об этом ничего не знали? Зачем она тебя сдала, скажи ты мне на милость?
— Это вы меня спрашиваете? — уныло отбрыкнулся я. — Ничего я ей не отдавал! Ни конвертов, ни воззваний. Ничего! Заметки на листочках — да, сглупил. Было дело. Но вот это вот — не знаю. И про донос тоже слышу впервые.
— Совсем интересно. Дело пахнет керосином, тебе грозит пятёрочка — не двушечка даже! Пятёра! — а ты ей ничего не отдавал.
— Не отдавал.
— Тогда откуда у неё?
— Не знаю. То есть знал бы, всё равно бы не сказал, но в данном случае — правда, не знаю.
Евгения Максимовна задумалась. Глаза у неё мелко бегали, губы кривились; она была похожа на кассира из сберкассы, который пересчитывает мелочь. До чего-то она досчиталась, тряхнула головой, вернулась к разговору.
— История поганая. Я тут припомнила, что были сводки по провинции. В прошлом, кажется, году и позапрошлом. В Риге, если я правильно помню, в Воронеже, в Свердловске и где-то в Сибири. То ли в Томске, то ли в Новосибе. Поступают анонимные сигналы на студентов, а те никого не выдают… Вы секту, что ли, основали?
— Нет.
— А что тогда творится? Ты мне можешь объяснить? Мне лично? Не для Комитета?
— Я не знаю.
— Почему-то верю тебе, хотя не должна бы. Но если не знаешь, тогда рассуждай. У вас есть общие знакомые? С этой, как её, Насоновой?
— Конечно.
— Кто?
— А это важно?
— Не, ну ёлы-палы, что такое. Как я тебя отмажу, если ты не хочешь говорить?
— А вы отмажете?
— От Насоновой и книжек — как два пальца об асфальт. А от призывов к тайным обществам… посмотрим. Нет, ну всё-таки. Откуда у неё? — Она опять задумалась. — А кста-ати. Кста-а-ати. Ну-ка, посмотри на анонимку. Может, тут какая-то зацепка? Тебе машинка ни о чём не говорит? Довольно странная машинка, прямо скажем. Редкая. Перепаянный шрифт, из трофейных.
И подвинула ко мне листы тем же плоским упорным движением — распластывая их ладонью по столу. Перевернула верхний, предъявила. Блошиная машинопись, прыгучий шрифт…
— Кто бы это был? Какие версии?
Я сумел непринуждённо улыбнуться:
— Нет, Евгения Максимовна, не представляю, кто бы это мог быть.
— Ноговицын, ты же не умеешь врать… Вижу по глазам, что узнал. Хорошо. Ответь мне про другое. Ты парень умный и почти нормальный, ты такого выдумать не мог. Это тебя попросили. Кто?
— Не могу сказать. Честное слово, не могу.
— На допросах всё расскажешь. Лучше мне. Сейчас. А я подумаю, что делать.
— Я же сказал — не могу.
— Блять. Блять. Блять. Что я отвечу Егорычу? Он же спросит — почему не помогла. А как тебе, идиоту, поможешь? Ты же, блин, идейный. Идейный, да? Ты, что ли, этот, адвентист? Свидетель Иеговы?
