В тот день он и вовсе не мог сосредоточиться на каком-либо деле более нескольких минут. Попробовал поиграть на бильярде и решить шахматную задачу, подкинутую ему отцом перед отъездом, но все эти занятия казались бессмысленными и неинтересными. Валантен праздно бродил из комнаты в комнату, проклиная безжалостное летнее солнце: оно лезло в окна, делая жару в квартире почти невыносимой. Все его раздражало: тошнотворный запах воска для паркета, безумолчный стук, который издавали мухи, настырно бившиеся о стекла, бормотание Эрнестины, беззаботно напевавшей себе под нос на кухне, пока варился клубничный конфитюр…
Ноги сами принесли его к отцовскому кабинету, и он оторопел, увидев в замке ключ. Валантену разрешали беспрепятственно ходить по всем апартаментам, где угодно, но этот кабинет всегда оставался частной территорией отца. Валантен никогда не переступал порога этой комнаты, и хотя формального запрета он от Гиацинта Верна не получал, тем не менее каким-то образом сам догадывался, что нельзя вторгаться в это пространство, принадлежащее только его владельцу и никому более. Впрочем, раньше отец всегда запирал свою дверь на замок.
Теперь же, увидев в замке ключ, подросток почувствовал дрожь любопытства, прокатившуюся по всему телу. Запретное искушало, дразнило и манило. Разумеется, ни за что на свете Валантен не хотел бы огорчить своего обожаемого отца. Но ведь отец ничего не узнает, а стало быть, и повода для огорчений у него не будет, верно?..
Некоторое время юноша напряженно прислушивался и, лишь удостоверившись, что Эрнестина не собирается уходить с кухни, шагнул к двери. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Когда он протянул руку к ключу, его пальцы тряслись, будто металл был раскален добела и мог ожечь до костей при малейшем прикосновении.
Но не ожег.
Ключ легко повернулся в замке. Дверная створка бесшумно качнулась вперед на петлях. Валантен бросил взгляд через плечо, внезапно заробев сделать решающий шаг и почти мечтая увидеть Эрнестину в конце коридора, чтобы не пришлось переступать невидимую границу. Но никто не собирался препятствовать ему совершить непоправимое.
Ставни в кабинете были закрыты, здесь царил полумрак. В тонких струйках солнечного света, сочившегося сквозь щели в досках, плавали пылинки. Сладковатый запах, похожий на аромат ладана, витал в воздухе. Валантен затворил за собой дверь и осмелился сделать первые робкие шаги по комнате. В сумраке тускло поблескивала полировкой мебель. Угадывались очертания большой кровати под балдахином, платяного шкафа, туалетного столика с одним зеркалом и косметическими принадлежностями, письменного стола и низкого стула, похожего на молельную скамеечку, с забытой на нем Библией.
Валантен заметил на столе подсвечник с двумя свечами и подошел ближе. Рядом с подсвечником лежало «огниво Фюмада». Подросток схватил эту коробочку с двумя отсеками, из первого достал серную спичку и погрузил ее во второй, который представлял собой резервуар с серной кислотой. Немедленно вспыхнуло пламя – слабое, дрожащее. Когда загорелись обе свечи, Валантен поднял серебряный подсвечник повыше, чтобы рассеять сгустившиеся тени.
Тогда-то он и увидел ее впервые.
Увидел над скамеечкой с Библией, в том месте, где полагается висеть распятию или образу Девы Марии.
Там был ростовой портрет восхитительной белокурой женщины в бальном платье с пышными складками и воздушными кружевами. Она стояла, повернувшись в три четверти, слегка наклонив голову к плечу, в позе, казавшейся непринужденной и вместе с тем непостижимо чарующей. Таинственная незнакомка была красива, воистину красива дивной, ангельской красотой. В зыбком свете свечей на портрете, выполненном почти в натуральную величину, она казалась нездешним созданием, призраком. И Валантену под магическим воздействием этой картины, зачаровавшей его, чудилось, что он попал в сказочный мир грез.
Спустя какое-то время – он сам не знал, сколько пробыл в отцовском кабинете, – из оцепенения его резко вывел знакомый голос:
– Что ты здесь делаешь, Валантен?
Юноша чуть не выронил подсвечник от испуга, смешанного с удивлением. В дверном проеме стоял Гиацинт Верн в дорожной одежде. У него за спиной было залитое солнцем окно, и против света невозможно было разглядеть выражение лица.
Валантен думал, что сердце взорвется у него в груди. Внезапное появление отца его словно парализовало. Он знал, что совершил дурной поступок. Проникнув в эту комнату, он злоупотребил свободой, которую всегда предоставлял ему отец. Он предал доверие человека, которым дорожил больше всего на свете. И заранее готов был принять от него любые упреки, даже сам призывал на свою голову настоящую кару.
– Я прошу у вас прощения, отец, – с трудом выговорил Валантен; в голосе его звучало искреннее раскаяние.
Гиацинт Верн сделал шаг вперед, и его лицо осветили свечи. Удивительно, но в выражении этого лица не было злости – лишь затаенная тревога. А когда он решился заговорить, тон его был ласковым, что окончательно смутило Валантена:
