— Джуди, что случилось? — тихонько спросила Барбара, от которой не укрылась произошедшая с собеседницей перемена. Джуди не отвечала, по-прежнему крепко сжимая в руке письмо.
— Джуди, можно мне взглянуть на факс?
Не дождавшись ответа, Барбара осторожно взяла из онемевшей руки листок и принялась читать.
Факс оказался извещением из полиции, да еще из отдела расследований случаев со смертельным исходом. «Трагическая гибель ребенка… — падение с высоты… состояние наркотического опьянения… эмоциональное состояние выясняется» — перечитала она несколько раз. Имя адресата и адрес отправителя были смазаны.
Барбара впилась взглядом в расплывающиеся закорючки, но тщетно: даже название города, из которого пришло сообщение, ей разобрать не удалось. Речь могла идти о любом ребенке, а стало быть, и о Дженни! При одной этой мысли желудок Барбары скрутило узлом, и она почувствовала, как у нее немеют ноги.
Все окружающее — и звуки и образы — перестало для нее существовать, словно она переместилась в иное пространство и иное время. Единственной реальностью стал листок бумаги в ее руке.
«…Трагическая гибель… падение… наркотическое опьянение», — страшные слова возвращались к ней снова и снова, заставляя по-иному взглянуть на приснившийся ночью тревожный сон о юной наезднице, уносимой в никуда, наезднице с неразличимыми чертами.
Падение? Однако Дженни всегда боялась высоты, и трудно представить, что могло бы заставить ее забраться на верхотуру… Эмоциональное состояние выясняется… Да, в последнее время Дженни и впрямь стала необычайно задумчивой. Можно сказать, ушла в себя: бывало, что дни напролет проводила в одиночестве, за закрытой дверью.
Но, с другой стороны, в подобном поведении нет ничего особенного. В ее возрасте многие девочки ведут себя точно так же, но со временем это проходит.
Но вот наркотики — этого исключить нельзя. Нынче наркотики повсюду, говорят, их пробуют даже дети из вполне благополучных семей. Вдруг Дженни запиралась в своей комнате именно по этой причине? Никогда раньше Барбара не задумывалась ни о чем подобном; мысль о наркотиках попросту не приходила ей в голову.
Конечно, прошлой ночью что-то было не так. Она чувствовала, Дженни нуждалась в ней. Не следовало ей уезжать так далеко от дочери. Гроза, так перекликавшаяся с ее мыслями… и этот сон. Ей было ниспослано предупреждение, а она не вняла. Не придала этому значения. Ну что бы ей взять да позвонить домой? На факсе было обозначено время — три часа пять минут, значит трагедия скорее всего произошла около полуночи. А гроза — гроза разыгралась около четырех по здешнему времени. В Нью-Йорке тогда было десять вечера, и беды еще не случилось. Дочь наверняка находилась дома. И почему она не позвонила? Поговорила бы с Дженни, почувствовала, что та расстроена, и наверняка сумела бы ей помочь. Прояви она такт и терпение, Дженни непременно рассказала бы, что у нее не так. У нее была возможность спасти свою дочь! Почувствовать по голосу: с ней что-то неладно. Ведь когда Дженни была маленькой, это удавалось без труда. Они были близки, как две части неразрывного единого целого. И вот прошлой ночью Дженни нуждалась в ней, а она даже не удосужилась набрать номер.
И такое бессердечие она проявила по отношению к дочери, которую любила больше всего на свете! Предпочла думать, что у Дженни все в порядке! Что с любой проблемой девочка в первую очередь побежит к маме! Внушила себе, будто между ними сохраняются особые отношения. Не желая замечать ничего другого.
А ведь Дженни и правда обращалась к ней. Тогда, на каникулах в Санубел, где они отдыхали без Пола, девочка ясно дала понять, что обеспокоена ухудшением отношений между родителями и во всех семейных неурядицах винит себя. Конечно, тогда она попыталась утешить, успокоить дочку, но не слишком-то в этом преуспела. Не зря ведь Дженни говорила, что ей хочется исчезнуть, чтобы только у мамы с папой все наладилось.
Сердце Барбары сжалось, дыхание ее стало прерывистым.
Беда стряслась около полуночи. Приблизительно в это время. Но… где же тогда был Пол? За все время пребывания на курорте Барбара вспомнила о нем впервые, но даже сейчас ей вовсе не хотелось бы увидеть его, разделить с ним свое горе. Она не желала ни утешать его, ни выслушивать от него слов утешения, и не испытывала к нему ни малейшей жалости. Должно быть, он стал для нее чужим еще тогда, когда впервые поднял на нее руку. Этот человек ничего для нее не значил. В их совместной жизни не было смысла.
Ничто, кроме Дженни, их не связывало: наверное, она знала это уже давно, но не хотела сознаваться даже себе. А ее нежелание развода объяснялось не только заботой о дочери, но и боязнью разрушить собственный привычный уклад жизни. Чтобы уйти от мужа, ей недоставало мужества. Но теперь все по-другому.
