По утрам меня донимал насморк. За ночь нос разбухал в районе переносицы, но днём постепенно опадал. Я застрял в болезненном лимбо, от которого не мог выздороветь, но не мог и заболеть как следует. Порой мне хотелось настоящего жара, от которого ломит спину и пот сочится изо всех пор.
Я мучил себя холодом, потому что холод придавал жизни налёт осмысленности. Я теперь ждал вечеров, когда можно пойти в баню у Рафика или Варвары и как следует пропотеть.
Мне нравилось зайти в баню как следует замёрзшим, чтобы ощутить мление, которое спускается от холки по плечам до самой поясницы. Я представлял себя больным, ждал криза, ждал пота и колючей дрожи по спине. Я следил за набуханием капель на коже, надеясь, что с водой меня покидает слабость. Затем я подолгу сидел на кухне, угоревший, и выпивал стакан чая за стаканом. Ломоту в шее я принимал за хороший знак. После бани мне, как правило, становилось хуже, и к утру насморк усиливался.
Меня мучило, что я предложил Варваре всего десять тысяч рублей в месяц, и выходило, что день проживания обходился рублей в триста. Это было немного, учитывая, сколько чаю я выпивал.
Варвара, похоже, считала это прекрасным гонораром и старалась не разочаровать меня. Даже если я приходил домой поздно, она покидала своё убежище, ставила на плиту огромную сковороду, включала конфорку с кисловатым газом и зажигала синий венчик огня. От сковороды шёл теплый дух прошлых жарок, Варвара поливала сковороду маслом и ловко заливала вчерашнюю картошку яичным желтком.
Как-то я увидел в сковороде грибы и всполошился:
— Это что, подберёзовики? А где их собирали?
— Это дядя Митя собирал, он знает места. Он на болотах не собирает. Мы сто лет такие едим.
Грибы я исподтишка проверял дозиметром и ел с опаской.
Болотами филинцы называли места около озера Красноглинное. Иногда я забредал туда, но никаких болот не видел, по крайней мере, поздней осенью здесь было сухо и прозрачно.
Из озера я взял несколько проб воды, подписав их и упаковав в свой рюкзак. Дозиметр не показал ничего опасного.
Возле Красноглинного я обнаружил только одно место, отдаленно напоминающее болото. Это был небольшой пруд, соединявшийся с озером узким протоком, заросший желтым камышом и так густо затянутый коричневой ряской, что в некоторых местах её можно было принято за твердую землю. Я кинул в ряску десятикопеечную монету, и она оставила за собой почти круглую дырку.
В одном месте камыши расступались. Из воды торчал невысокий колышек с привязанной к нему затонувшая лодка. Внутри лодки был мусор. Сбоку плавала оторванная голова куклы: казалась, это лишь половина головы, которая лежит поверх тины. Кукла манерно закатила глаза.
Берега самого Красноглинного вопреки названию были каменистыми. Рафик говорил, что эти места подтапливает весной, когда разливается Выча. В низине у западного берега земля была сморщенной и встречались деревья-карлики, скрученные у корня, как огромные окурки. Низина располагалась недалеко от делянки, где я нашёл поваленные деревья, которые забраковал Рафик.
Он вообще не любил эти места и не пускал сюда скот.
— Там трава вонючая. Молоко потом воняет, — говорил он.
Тех, кто собирал вокруг Красноглинного грибы или ягоды, он называл алкоголиками.
— Да им без разницы, что жрать. Они же сразу дезинфицируются.
Как-то вечером на скамейке у рафикового дома я поделился сомнениями с Иваном.
— Ни ты, ни Рафик не бываете у Красноглинного. Почему?
— Мне не с руки. Мы же с другого берега, — ответил Иван.
— Ну, допустим. А Рафик почему?
— Спроси у него.
Рафик вышел через калитку в одних трико и шлепанцах. Его смуглая кожа распарилась и стала бронзовой. Полотенце висело через шею. Пальцем он загонял его в ухо, прыгая на одной ноге. На голове топорщился мокрый ёж волос.
— С легким паром. Рафик, почему ты не любишь Красноглинное? — спросил я.
— А чё его любить? Не курорт, — рассмеялся он, но потом добавил серьезно. — Земля там плохая. Раньше топь была. Гниет там всё.
Я сказал Ивану:
— Ну вот смотри: кто-то там грибы собирает, а кто-то даже скот не пускает. Так может, в озере дело?
Иван пожал плечами:
— Мы в нём купались иногда.
— Неее… — отмахнулся Рафик. — Вон года три назад Тимофеевых отец помер. Он по вахтам всю жизнь. Ни грибы, ни ягоды не собирал. Рыбачить вообще не любил.
— А как помер?
— Не знаю. Кровью, говорят, харкать начал. Может, туберкулёз. Но грибы он точно не жрал. У него денег много было. Он нормально питался.
— Может, угостил кто, — не сдавался я. — Или, допустим, не только озеро влияет.
В конце концов, я уговорил Ивана взять из Красноглинного пробу. На следующий день я принес полтора литра воды, мы профильтровали её с помощью какого-то сорбента, но оба индикатора — и мой, и его — показали норму.
— Надо с глубины было брать, — сказал я с досадой.
Иван мотнул головой:
— Нет, вряд ли оно. Там купальня для детей была. Ещё со времен моего отца. И отец там всё детство купался. Я купался. Нет, не оно. Да и проверяли его наверняка.
