Всё же я подошёл к своей находке и толкнул её босой ногой. Она была грязной, потемневшей и безобидной — обычная пластмассовая коробка. Я положил рядом дозиметр. Он показал тот же самый фон.
Я потер коробку пальцем, и под илистыми отложениями нашёл этикетку от моторного масла. Внутри булькала какая-то жидкость. Это была обычная канистра.
Ветер задул как будто сильнее, и чёрная гладь озера покрылась блестящей сеткой. Я спрятал канистру у валуна и поспешил домой, не понимаю, откуда взялся ветер и почему он так сильно хлещет меня. День совершенно испортился.
Мне стало казаться, что вода гонится за мной, льёт за шиворот и давит холодным прессом на грудь. От бега начался кашель, который бил изнутри, словно меня били черенком лопаты.
Перед самым домом я замедлился и вдруг рассмеялся. От живот поднялись пауки первого озноба.
Я нащупал капсулу радия в кармане и вдруг совершенно отчётливо понял её смысл. Осознание близкой смерти снимает с плеч огромный груз. Но поскольку смерть всегда рядом, проблема лишь в том, что мы не помним о её присутствии и живём так, будто верим в бессмертие. В самой по себе капсуле нет никакого смысла, кроме напоминания о том, что смерть является одной из немногих определённостей жизни. Человек с капсулой радия в кармане имеет право на внутреннюю свободу, которой лишён человек, который тащит за собой бремя своего бессмертия.
Право на свободу имеет также человек, которого валит с ног болезнь. На время он отдаёт ей в пользование своё тело, чтобы заняться вопросами внутри себя, которые давно требовали ответа.
Я заскочил в остывшую баню, пахнущую вчерашним веником, разделся и сколько мог поливал камни водой, пока от них не пошёл слабый пар. Я сел на верхней ступени, но так и не смог согреться.
Через испарину окна на меня смотрело чьё-то лицо. Может быть, это было не лицо, а просто блик. Меня это не беспокоило.
Под одеялом было хорошо. Утро сейчас или день? Одеяло текло по мне, как жидкий пластик, медленно нагреваясь. От него нагревался и я — именно так и казалось, потому что внутри себя я ощущал сильный холод. Скоро начал плавиться матрас, провисая всё сильнее. Я улыбался от мысли, что скоро прожгу его до самого пола.
Я укрылся с головой и втягивал собственное дыхание, гонял его туда-сюда, точно игрушку йо-йо. Дышать было тяжело и приятно. Я мог вообще не дышать. Дыхание создавало слишком много шума в голове.
Дышать было тяжело и потому, что нос распух и сровнялся с горящими щеками настолько, что перестал быть носом, а походил, скорее, на расплавленный красный пятак. Дышать через рот мешала сухость и жжение в горле, словно там перекатывались осколки битого стекла. Чтобы стекло не гуляло по гортани так сильно, я приспособился дышать мелкими порциями, не вдыхая воздух, а как бы откусывая его понемногу.
Последние годы я панически боялся болеть. Пока был маленьким Васька, Оля не давала приближаться к нему даже с легким насморком. Болезни мешали в поездках. Сложно было болеть на работе. Больничные у нас были почти под запретом, отгулы не приветствовались, чихающие в офисе раздражали. Больше всех бесилась Неля: к ней болезни липли от одного взгляда, говорила она.
Мы все боялись болеть. Мы носили в офисе душные маски, которые намокали через полчаса. Мы раскладывали чеснок и пили иммуностимуляторы. Страх болезни превратился в паранойю. Мы тихо ненавидели всех, кто ходил по офису с красным носом и нездоровым блеском глаз.
Но болеть — это прекрасно. Я желаю всем немного отдохнуть. Разве мы не заслужили чуть-чуть погреться?
Матрас плавился всё сильнее, и теперь мне казалось, что я лежу в огромном уютном гамаке, и даже не гамаке, а коконе, замотанный в его влажное нутро. Я легонько раскачивался. Но, может быть, я оставался неподвижен и раскачивалась комната вокруг меня. Мне казалось, я слышу лёгкий звон посуды в серванте и скрип половиц, что говорило в пользу второй гипотезы. Дом был похож на огромную колыбель, которую раскачивал кто-то извне.
Вчера меня бил озноб. Когда Варвара пришла домой, я сидел перед включенной духовкой, грея поочередно голые стопы. Я кутался в одеяло, но холод забрался внутрь меня. Я объяснил Варваре, что мне нужно нагреться, и тогда спазм пройдет. Она не на шутку всполошилась и заставила меня съесть пару каких-то таблеток, от которых меня прошиб пот и наступила сонливость. Утром она снова разбудила меня и заставила есть другие таблетки, хотя я объяснял ей, что не болен, а, скорее, нахожусь в измененном состоянии, которое имеет преимущества.
Я обнаружил в себе удивительную способность воспроизводить в голове речь любого знакомого с такой легкостью, будто просто включал нужную запись. Я слышал голос Оли и её смех, слышал бурчание Васьки, когда он катает по полу автомобиль, слышал чуть надменную речь Гриши Мостового. Я слышал голос отца, такой живой и отчетливый, что я даже открывал глаза и ощупывал рукой стул рядом с кроватью.
Я не сходил с ума. Я вполне отдавал себе отчет, что от температуры возрастает активность мозга, появляются галлюцинации и порой обостряется память.
