Мозг был разгорячен. Я почему-то представил, как он едет на велотренажере, с его бугристой извилистой спины стекает крупными каплями пот и собирается в лужу около гипоталамуса.
Мысль носилась свободно, как пёс на длинном поводке. Мозг оставался внизу и лежал там влажной губкой, которая обычно тянет нас к земле и разным мукам. Пока мозг вращал свой велотренажёр, я плавал в лёгком эфире, гулком, как пустая школа.
Я забывался не полностью. Иногда мне казалось, что я вижу себя со стороны. Я напоминал сморщенный стручок фасоли или личинку насекомого.
Я попробовал даже перемещаться, снимая про себя фильм и наблюдая в разных ракурсах, правда, вместо стручка на кровати лежал холм, зарытый в горячий белый снег.
Потом я впадал в сон, но просыпался от голосов.
Я узнал голос Оли. Он звучал совершенно нормально, но был не тем голосом, что я вспоминал в своём бреду, а её настоящим голосом, который шёл из-за стены. Оля говорила вполголоса и смеялась. Стена скрадывала звук, поэтому он казался глухим.
Был и второй голос, Саввы. Его я тоже узнал. Он говорил редко, лишь отвечая на Олино мурлыканье, но эти ответы её ужасно веселили. Иногда голоса затихали. Целуются, думал я.
Чего же я ожидал? Исчез, испарился… Этот Савва наверняка вьётся вокруг и подставляет услужливое плечо. И тёща, наверное, шепчет Оле — подумай. Этот хотя бы вменяемый.
Голоса за стеной перестали шептаться, и я различил слова.
— Ну потому что ты такой! — говорила Оля с бесконечной добротой.
— Нет, это ты такая, — отвечал Савва.
— Ну и ладно, — смеялась она.
Голоса опять затихали. Прямо медовый месяц.
Надо бы встать, сунуть ноги в ледяные тапки, пройти в соседнюю комнату, глянуть на этих двоих… Всадить в Савву нож.
Если даже эти голоса выдуманы, то где наверняка есть и настоящие голоса, и они тоже воркуют сейчас в моё отсутствие и строят планы на жизнь. И в них уже нож не всадишь. Не в таком состоянии. Сволочи, однако.
Я вспомнил… Это было ещё до того, как мы стали встречаться с Олей. Мы ходили на какую-то выставку: я, она и Савва. Со мной должна была идти Лена, но она почему-то не пошла.
Оля и Савва. Мы встречаемся на улице возле входа в выставочный зал. Они держатся со мной приветливо. Всё же я чувствую напряжение. Они не хотят досаждать мне слишком откровенными разговорами. Выставка их не интересует — они увлечены собой.
Я отхожу к киоску и там рассматриваю жизнерадостно-безумные журналы. Я размышляю, не уйти ли мне совсем. Упрямство держит меня на месте. Я стою долго и уже скучаю. Я не хочу отходить от киоска, чтобы не встречаться с ними взглядами и не напоминать. Я жду, когда начнут запускать и они позовут меня. Но время идёт и ничего не происходит, и кричащие обложки журналов уже порядком мне надоели. Я напускаю на себя ироничный вид и возвращаюсь ко входу, где уже нет ни Оли, ни Саввы, ни толпы ожидающих. Вход уже открыт. Я захожу внутрь, брожу в полутьме, спорю с кассиром, наконец натыкаюсь на них. Они стоят перед каким-то экспонатом, но не видят ничего, кроме друг друга. Они не заметили ни моего исчезновения, ни моего появления.
Это было много лет назад. Я никогда, даже мысленно, не предъявлял Оле претензий. Тогда всё было честно. Просто не в мою пользу.
Голоса за стеной.
Всё же стоит взглянуть на этих двоих. Тогда я был растерян. Теперь я другой. Выгнать их к чёртовой матери. Пусть идут на свою выставку. Пусть убираются.
Я толкнулся и сел, ссутулившись. Тапочек не было. Был ледяной пол, который скрипел на голоса, будто доски впивались в тело мучеников и те ревели на все лады. Я зашлёпал в туалет, стараясь ступать мягче, чтобы не беспокоить мучеников. На крыльце я надел старые утеплённые галоши и побежал, как пьяный. На улице было морозно.
На обратном пути я пошёл было в соседнюю комнату, но передумал у самого порога. Я стоял, воткнув руку в дверной косяк и шумно дыша.
Нельзя. Слишком очевидно. Если ты не можешь вынести даже этого, что будет дальше?
Пусть воркуют. Это ведь несложная пытка. Её можно выдержать.
Я лёг и уткнулся в стену. Кто-то пересчитывал мелкие монеты. Клал их друг на друга, рассыпал, собирал в кучки, переливал из ладони в ладонь.
Варвара пришла вечером и снова всыпала в меня каких-то таблеток. Одна была кислой и похожей на прессованную соль. Аспирин, догадался я. От аспирина кто-то умер. У него пошла носом кровь и он умер. Филинский аспирин… Наверняка радиоактивней плутония.
Варвара сунула в меня градусник так решительно, что он укол под мышкой. Она вышла в кухню и загремела там ведрами. Вернулась, вынула градусник, поглядела на него наискосок, дальнозорко.
— В больницу надо, — заключила она.
— Не надо, — ответил я медленно и обаятельно.
Я просто полежу. Мне это очень нужно. Ведь я только-только научился слышать. Я заплачу вдвое больше.
Я привстал и потянулся к рюкзаку, чтобы искать деньги, но она сердито махнула рукой и буркнула:
— Тут рожать будешь, в больницу не уедешь, не то что… Лежи пока, не вставай.
Скоро она пришла с Иваном. Он заставил меня высунуть язык и прижал его ложкой, светя в горло фонарём. Он сказал:
— Надо бы антибиотики.
