— А у меня — никогда. Каждая статья — как игра в пятнашки. Пишу абзацы, стираю, меняю местами, подгоняю, сравниваю, буквы считаю — много, мало. Разве так пишут?
Я пожал плечами:
— Далась тебе это журналистика. Тоже мне, престижное занятие. Ты теперь главред, семья большая, руками что-то умеешь. Всё у тебя нормально. В кресле главреда и нужно о пилястрах думать.
Борис не ответил. Он спрыгнул с коряги и пошёл к озеру. Я наблюдал, как он удаляется вдоль линии прибоя.
Я снова посмотрел на воду. Плавающий и у берега лист казался вмёрзшим. Может быть, за ночь вода в самом деле подмёрзла.
На каменистом бугре справа стояла Алиса. На ней была тонка куртка и длинная юбка. Алиса казалась очень худой.
— А тут сегодня людно! — крикнул я и позвал её жестом.
Алиса приблизилась и села. Спина её оставалась прямой. Она была бледной и замерзшей.
— Ты мне нравишься, Алиса, — сказал я. — Ты не можешь не нравиться. Ты очень красивая. Но ведь я не испытываю к тебе ничего. Очень странно, что ты занимаешь мои мысли, если я о тебе почти не думаю.
Это признание далось бы мне с трудом, но переохлаждение помогало не чувствовать лишнего.
— Я знаю, — ответила она.
— Что же мы тратим время? Ей богу, если бы я не был женат, если бы не было Алика… Очень много «если» получается. Может быть, я вообще разучился любить.
— Я знаю, — повторила она.
Меня задела её прямота.
— Почему ты тогда приходишь? Нет, правда: всё это ненужно. У тебя есть Алик. Может быть, он совсем неплох. Он сильный и устойчивый. Почему ты приходишь ко мне?
— Я прихожу не к тебе.
— Да? — я огляделся. — Разве здесь есть кто-то ещё?
— Конечно, — ответила она.
— Ну так объясни мне. Или не приходи больше.
Я почувствовал прикосновение её руки.
— Скоро ты увидишь.
Она пошла куда-то назад, путаясь в длинной сухой траве.
Я вскочил и крикнул вслед:
— Прости! Я всё равно не понимаю тебя.
Я сел обратно на корягу. Мне нравилась воспалённость фантазии, которая с такой лёгкостью оживляет возле меня людей. Впрочем, я решил ограничиться этими двумя встречами, чтобы не выгореть раньше времени. Я подумал, что если мысли разогреют меня чересчур сильно, получится что-то вроде горчичника или ультрафиолетового прогревания, что может отпугнуть болезнь.
Я замер и снова погрузился в ледяную пустоту, остановив мысли и дыхание.
Нарыв уже созрел. Я могу заглянуть под его плёнку. Нужно найти хороший скальпель. Нужно разозлиться.
На периферии сознания забилась мысль о простатите — это совсем не та болезнь, которой хочется предаться в самоволке. Но мной владела странная лень, которая не делала холод менее мучительным, но как бы позволяла смотреть на вещи издалека.
Но скоро мысль о простатите победила, я вскочил и побежал домой отпаивать своё бунтующее тело горячим чаем.
Следующую ночь я не спал из-за сильного насморка и сухого, изматывающего кашля. К утру из носа потекло. Я непрерывно чихал и тёр нос, и к полудню стёр его так, что каждые десять минут бегал сморкаться к умывальнику.
Потом мне захотелось на воздух, и на улице сразу стало лучше. Нос перестал течь, а кашель стал более конкретным и не таким удушливым.
День оказался сравнительно теплым. Я отправился на берег Красноглинного, точнее, ноги сами понесли меня туда, но от вида коряги у меня начался озноб, поэтому я просто пошёл вдоль береговой линии вправо.
Вода казалась вязкой и затянутой в чёрную плёнку, которая колебалась, но сохраняла целостность. На граните виднелась узкая отметина прибоя. Неприятно визжала какая-то птица.
Я шёл, втянув голову в плечи и вогнав руки в карманы. Постепенно в носу защекотало, и я расчихался, а пока чихал, заметил кое-что странное.
Берег в этом месте поднимался гранитным бугром, но камень был рассечён, образовывая узкую бухту. Вода в ней казалась прозрачной и неподвижной. На дне лежало что-то, напоминающее корпус прибора. Я положил дозиметр на гранит. Фон был повышен до 70 мкР/час, вероятно, из-за самого гранита, и всё же предмет меня заинтересовал.
Я снял куртку, закатал сколько мог рукав кофты и сунул руку в расщелину. Покатые берега мешали держать равновесие. Глубина оказалась больше, чем я предполагал. Я лёг на ледяной гранит. Дотянуться всё равно не удавалось.
Хуже всего было свалиться в эту расщелину в одежде. Ночь была морозной, и по краям бухты налипли перепонки льда. Я стал быстро раздеваться, чтобы успеть до того, как придут сомнения.
Вода превзошла все ожидания: стопы начало ломить, желудок поднялся к диафрагме, а пальцы на ногах сжались в кулаки, выскакивая из своих гнёзд. Я всё же пересилил себя, резко присел и схватил коробку, выбросил её на берег и выпрыгнул следом. Коробка покатилась по камням, громыхая. Внутри неё что-то плескалось.
Я скорее вытерся футболкой и надел на голое тело джинсы, кофту, куртку, укутался в спальник. Тепла не было. Наверное, так ощущает себя старый дом без окон, в который ветер заходит без стука. Воздух шарил по мне, забирая остатки тепла.
