Но зима просто копила силы. 8 декабря началось с ночной вьюги, такой сильной, что снег не держался на земле и наметал плавники сугробов. К утру возле забора возник длинный гребень, похожий на взъём морской волны. Рикошет опасливо совал в него лапу и хватал снег зубами; на носу у Рикошета образовался белый колпак. Вантуз лениво наблюдал за ним с террасы. От холода он казался в полтора раза больше себя самого.
Я ходил по дому и искал источник звука, который простой ночью мешал нам с Олей. Ветер выл под крышей, как авиационная турбина. Звук то набирал обороты, превращаясь в визг, то опадал. Нерешительный пилот никак не мог получить разрешение на взлёт.
Этот вой напоминал мне ночь в карельском кемпинге, где мы с Олей до утра слушали кряхтение дома, шаги в прихожей и непрерывное завывание ветра. И были счастливы.
Из кухни казалось, что воет на чердаке. Но стоя посреди спальни, я готов был поклясться, что звук идёт снизу. Для очистки совести я поднимался на чердак, но там было тихо, уютно и пахло стружкой. Люстра-шар, если её качнуть, заставляла тени на стенах исполнять жутковатый танец, который приводил Ваську в священный восторг. Лазить на чердак в одиночку ему запрещалось, и оттого восторг был ещё сильнее.
Я спустился, накинул куртку и загнал домой мокрого от снега Рикошета. Вантуз зашёл следом. Он считал прогулки по снегу вредными для молодого бигля, а кроме того, совершенно бессмысленными. В тепле Вантуз опал и стал походить на себя прежнего, но на меня смотрел свирепо. Его раздражало, что теперь он не был полноправным хозяином дома в дневные часы. Иногда он забывал о моём присутствии, и важно шагал в спальню, чтобы улечься на Олиной подушке, но, завидев меня, сливался под лестницу и довольно зло сверкал глазами.
В туалете бешено молотил вентилятор. Откуда-то дул сквозняк. Мы бродили с ним по дому, натыкались друг на друга в коридоре и никак не могли встретиться лицом к лицу.
На мне был тяжелый, похожий на кольчугу свитер, который очень давно подарила мне тёща и который я никогда не надевал. Все дни после больницы мне хотелось одеваться потеплее, к тому же меня мучил остаточный кашель, который вызывал ещё большую подозрительность Вантуза. После моего возвращения из больницы он, кажется, так и не узнал во мне прежнего хозяина.
Я вышел в прихожую и толкнул дверь подвала. Рикошет выскочил из-под локтя, затёк в узкую щель, спорхнул по лестнице и принялась обнюхивать тёплые трубы и обрезки изоляции
Из подвала тянуло морозом. Маленькое окошко в углу оказалось приоткрытым. Воздух клубился паром и сыпал мелкой крупой. Сантехник, промывавший накануне систему, оставил его приоткрытым, закрепив створку куском жёсткой проволоки.
Я открутил проволоку и захлопнул окно. В наступившей тишине стал различим гул водяного насоса.
Рикошет долго не хотел уходить из подвала, и мне пришлось насыпать в его миску звонкого корма. Наша миссия окончена. Сквозняк найден и обезврежен.
После выписки из больницы мной владела странная лёгкость. Я ощущал груз своего тела, которое болталось якорем где-то снизу. Тело кашляло, требовало тепла, пило горькие настойки, а сам я существовал рядом с ним в удивительной тишине.
Оля должна была вернуться часа через три, а значит, можно начинать готовить. Кулинария в моём исполнении лишена творческого начала, и я не могу, как Оля, сыпать приправы на глаз или по собственной прихоти кидать траву с непроизносимым названием. Я готовлю строго по рецепту, мучаясь от мыслей, что мои полстакана могут не совпадать с теми, что используют авторы. Что это вообще за мера такая: полстакана? Полстакана с горкой или без? Нужно ли учитывать сужающуюся нижнюю часть и то, что налипает по стенкам?
Этот паралитический страх заражал продукты, поэтому они спешили скиснуть или увянуть. В прошлый раз борщ получился зеленоватым, как лицо коматозника, а Васька сказал, что он воняет капустой. Оля деликатно заметила, что у меня почти получились щи.
Меня это не обижало. Я пробовал снова. И сегодня, в день первого снегопада, мой борщ, кажется, удался.
В больницу я попал на второй день после возвращения из Филино. Ночью температура поднялась выше сорока, Оля растерла меня водкой, отчего я стал похож на Исландию с ледяной коркой на поверхности, под которой бурлит и рвётся наружу жизнь. Когда это не помогло, Оля позвонила какому-то знакомому.
Я слышал тембр её голоса. Казалось, она договаривается о похоронах.
Бригада неотложки на сверкающем огнями автобусе забрала меня в городскую больницу №3, где я провел следующие двадцать дней, с капельницами, гостями таблеток, уколами и процедурами, которых дожидался в длинных очередях из таких же людей в неряшливых халатах, майках и трико.
В последнюю неделю я так много читал и смотрел сериалов, что утратил связь с реальностью и пребывал в приятном заблуждении, что живу внутри одной из таких историй.
После моего возвращения Оля повела себя достойно, но я всё не находил повода сказать ей об этом. Она ни о чём не спрашивала и не упрекала. Пока я был в больнице, мы говорили о чём угодно, кроме моего исчезновения.
