Иногда мне хотелось сказать ей какую-нибудь глупость, что-то вроде «зачем я тебе такой нужен», и получить в ответ формальное подтверждение, что всё-таки зачем-то нужен. Но я решил не использовать такие дешёвые приёмчики.
Три недели в больнице поставили сложные мысли на паузу; я думал о яблоках, которые носили в палату усердные родственники, о том, почему кафельный узор в процедурной не вызывает у меня былого отвращения, слушал разговоры соседей по палате, но ничего не принимал близко. Я знал, что, возможно, меня ждёт какой-то серьезный разговор, но не готовился к нему. Выглядел я безобразно, но скоро моя запущенность обрела какие-то интересные черты, и я убедил себя, что небритость и сальные волосы могут быть частью харизмы.
В Оле проснулись гены лекаря. Она была главой офтальмологического отделения, но умела обращаться с больными, знала какие-то особые слова и вообще внушала такое доверие, что новички считали её за заведующей отделением. На нашем этаже её приняли безоговорочно и пускали ко мне почти охотно. При случае она помогала моим постоянно меняющимся соседям, поправляла им подушки, объясняла смысл лекарств, а пару раз, подменяя медсестру, ставила капельницы.
На смартфоне она показывала мне видеообращения, которые каждый вечер записывал старательный Васька.
— Папа, пофьявляйся скоее, — советовал он из угла экрана, глядя наискосок. — Смотьи, у меня зуп фыпал.
Васька распахивал рот, показывая зияющий промежуток с кратером, который он ощупывал языком и приходил в полный восторг.
Дважды меня навещал тесть. Он всегда был деловит, предлагал посильную помощь, вопросов не задавал, зато подарил планшет, точнее, отдал Катькин.
Как-то до меня дозвонился дольщик Игорь, который завёл свою песню: строительство домов снова заморозили. Сидя в коридоре перед физиокабинетом, я слушал его повторяющиеся мантры минут тридцать. Когда он, наконец, выдохся и стал требовать ответов, я сказал:
— Извините, я уже не работаю журналистом, — и повесил трубку.
Домой к нам заезжал Ваня, оставил номер телефона и передал приветы от Рафика, Айвы и Варвары. Они звали нас всей семьей на празднование Нового года. Почему-то от этой их открытости я ощутил приступ внезапного стыда, точно мне было бы проще, если бы обо мне вообще забыли.
На третью неделю появился Братерский. Медсестры пропустили его в неурочное время, но заставили надеть поверх пиджака халат, отчего он стал походить на молодого госпитального врача с широкими жестами и прямым взглядом. Увидев его, я слегка прыснул: до того импозантным он стал. Ежик на его голове отрос и принял форму причёски с выглаженными висками.
Я вышел из палаты. Мы нашли спокойное место на пролёте дальней лестницы, по которой почти никто не ходил. Братерский говорил о чём угодно, кроме нашего последнего разговора. Меня это устраивало. Прошлое казалось мне не то чтобы сплошным вымыслом, но чем-то, что потеряло связь со мной.
Медсёстры потом невзначай расспрашивали меня о Братерском. Он умел произвести впечатление.
Меня выписали в последний день осени, 30 ноября. Снега в тот день ещё не было. Белый пенопласт едва прикрыл газоны, намочил тротуар и превратил листья в грязную ветошь, которая набилась по углам бордюров.
Пока мы шли к Олиной машине, я удивлялся переменам. Чёрная осень закончилась и унесла прошлое с собой. Мне казалось, прошлое меня не отпустит, но вот его затягивало зимним туманом, за которым придёт снег, наверняка придёт, и сделает всё таким белым, что не будет поводов для радости или грусти, потому что дни бывают такими прозрачными, что любой цвет, настроение и мысль растворяются в них без следа.
Я был рад вернуться. У меня не было плана, не было его и у Оли. Мы стали жить, словно сговорились обо всём раньше. Она ходила на работу, я присматривал за домом.
На третью ночь мне не спалось. Я ворочался и думал о том, что в больнице, вероятно, мне кололи какие-нибудь препараты, без которых я разучился спать. Тело стало словно песочным, этот песок жарило на сильном огне, он мелко-мелко трескался и вызывал озноб. У меня был такое раньше.
Я спустился на кухню и померил температуру. Температура оказалась издевательски нормальной. Градусник посчитал меня симулянтом.
Я поставил чайник и сел на табурет слушать его нарастающее гудение. Пришёл Вантуз и долго подозрительно следил за мной из дверного проема. За Вантузом возникла заспанная Оля, прошлёпала в тапочках на середину кухни, деловито потрогала мне лоб, прощупала пульс и сказала:
— Ты бледный. Как себя чувствуешь?
— Не очень.
Зевая, Оля порылась в аптечке и положила передо мной белую пилюлю. Я сунул её в рот и проглотил, но пилюля прилипла к горлу и стала большой, точно перепелиное яйцо. Я выпил два стакана воды, но ощущение инородного тела в глотке так и осталось. Я закашлялся.
Пилюля не помогла. Я по-прежнему ощущал тремор.
— Зачем ты ездил туда? — спросила Оля, сев напротив.
— Знаешь, есть такая версия… — сказал я, глядя на неё. — Есть версия, что я когда-то давно… может быть… убил человека.
