У Юри сжалось сердце, и он отвернулся. Виктора можно было бы простить на месте только за это выражение лица, но тернистый лабиринт его разума совершенно не хотел этого делать.
— Пожалуйста, Юри… — голос Виктора сорвался, словно налетел на препятствие. — Если ты не хочешь возвращаться или даже разговаривать, можно я хотя бы подвезу тебя домой? Я не хочу, чтобы ты плутал среди этих улиц, и я… мне не нравится ссориться с тобой, — он звучал так, будто снова был на грани слез — а Юри был слаб, слишком слаб. — Я хочу все исправить.
Сделав последнюю затяжку, Юри бросил окурок под ноги и тяжело выдохнул, пытаясь прогнать болезненные переживания из тела.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдем куда-нибудь, где сможем поговорить.
В конце концов они припарковались в длинной тени заколоченной церкви, отбрасываемой от ее увитого плющом шпиля. Юри уставился на лобовое стекло, когда Виктор развернулся на сиденье лицом к нему.
— Прежде всего, я сожалею о том, что сказал о тебе. Было жестоко использовать это слово. Я знаю, что ты делаешь то, что делаешь, потому что это правильно, и я бесконечно восхищаюсь этим.
— Благодарю, — сухо ответил он.
— И я извиняюсь… за несправедливые обвинения. Я просто сильно расстроился и не понял, — вздохнул Виктор. — И я все еще не понимаю, но не могу… Я ненавижу это. Но я не хочу воевать с тобой. Я хочу пойти домой, поужинать вместе, поговорить о книгах и забыть обо всем.
Юри тяжело сглотнул. Он тоже этого хотел, хотел насладиться последней ночью, которую они могли бы провести вместе — кто знает, когда еще выпадет такой шанс? — но надо было избавиться от постоянной необходимости ходить по тонкому льду.
— Я думал, что ты сможешь понять. Любая страна может делать как хорошие, так и плохие вещи, и нет в мире только черного и белого, — он теребил край пиджака. — Япония все еще дорога мне, даже если сейчас я работаю на ее врагов. Да, я делаю эту работу, но это не значит, что я не ненавижу то, что англичане творят в Азии, или то, что они все еще цепко держат отнятые по всему миру земли и ведут себя так, как будто они оказывают местным людям огромную услугу, беззастенчиво грабя их. Это политика. Сложная штука.
— Но мы лучше — мы должны быть лучше, чем они, — голос Виктора зазвучал очень напряженно, отчаянно. — Я знаю, что наши союзники совершали ужасные вещи, даже если сейчас они выступают против фашистов. До Революции в России тоже происходили кошмарные вещи. Люди, которые работали на земле, были личной собственностью помещиков. Иногда правительство сваливало вину за какое-то происшествие на евреев и провоцировало бурные беспорядки, чтобы уничтожить их дома, убить людей. И едва ли мы были дружны с японцами. Но это было до того, как мы встали на путь коммунизма. Это лучшая система государственного управления и правильный способ, как жить и трудиться вместе, как стать сильнее. Мы не такие, как капиталисты и империалисты.
— Мне в школе говорили все то же самое… — ответил Юри, наконец-то повернувшись к Виктору. — Только о Японии. Что мы — раса господ, что наши Императоры происходят от богов, что империя является лучшим видом правления и мы просто обязаны завоевать всю Азию и объединить ее под одним престолом. Я был хорошим кандидатом на дипломатическую службу, потому что без труда говорю на трех европейских языках, но я знаю, что если бы поступил в университет в Японии, вместо того чтобы учиться с «развращенными европейцами», я бы не был сейчас каким-то мелким помощником. В некотором смысле хорошо, что мое настоящее занятие заставляет меня нервничать, потому что в глазах полковника Накамуры и других старших сотрудников я выгляжу просто безвольным дурачком — следовательно, не угрозой, — он вздохнул. — Я не… я не имею в виду, что Советский Союз точно такой же, как Япония, тем более как европейские фашисты. Но разве ты не видишь, что многие вещи, которые ты говоришь о своей стране, — это всего лишь то, что тебе навязали, то, что ты обязан думать, а не то, что ты думаешь искренне?
Словно облака при сильном ветре, смущение, борьба и боль пронеслись по лицу Виктора:
— Юри, если я буду думать об этих вещах слишком много, я не смогу делать то, что делаю здесь.
— Я вроде прекрасно справляюсь, — хмыкнул Юри.
