— Но тебе было бы куда тяжелее, если бы ты прятал всего себя, а не часть, — он сжал кулаки. — Ты должен лгать своим коллегам, быть осторожными в их кругу, но они зовут тебя по имени и говорят с тобой на твоем родном языке. Ты пишешь домой своей матери. Ты живешь своей жизнью. А я живу жизнью человека, которого презираю всеми фибрами своей души. На улицах я вижу плакаты о том, что мой народ — паразиты, которых надо истребить. Я встречаюсь с членами правительства, которые предлагают мне рабский труд советских пленных на заводах герра Риттбергера, и пока война не кончится, боюсь, мне скоро потребуются оправдания относительно того, почему я хочу нанимать только немцев, которым должен платить зарплату. Мои родители были убиты нацистами, а мой родной город уже почти два года является полем битвы. И только находясь с тобой, я могу говорить на языке моего отца, и я люблю тебя, но ты не можешь отвечать мне на нем.
Юри застыл. Они произносили эти слова, да, но никогда на их общем языке, а теперь истончившаяся завеса отрицания разорвалась до конца. Четыре слога отозвались эхом в его голове: ich liebe dich (6), словно в них билось сердце самого Виктора, околдовывая Юри.
— Я должен знать, что переживаю все это по какой-то глубокой причине, — продолжил Виктор, — я должен знать, что мы правы, что мы лучше, что, когда Красная Армия погонит немцев обратно по Европе, мы будем освободителями, и… — его голос стал тише, — …и что я не провел здесь годы только ради того, чтобы лагеря, опустев от военнопленных Германии, наполнились бы пленниками моей страны.
Что-то защипало в глазах Юри, и он сдвинул очки, чтобы потереть их; пальцы стали влажными.
— Я просто… Я не выношу разговаривать с набором фраз, внушенных твоим правительством, а не с настоящим тобой. Мне так хочется, чтобы ты размышлял об этих вещах самостоятельно.
— Ясно, — кивнул Виктор. — Я понимаю, — и затем мягко, почти про себя: — Мне бы тоже этого хотелось.
Рука Виктора все еще лежала на колене, сжатая в кулак; взяв ее, Юри осторожно расправил напряженные пальцы. Быстро оглядевшись вокруг, он оставил короткий поцелуй на костяшках.
— Думаю, я хотел бы вернуться сейчас к тебе домой. Если ты позволишь.
— Да, — сказал Виктор и потер глаза. — Да, с радостью.
Они смотрели друг на друга в течение долгого времени, практически так же робко, как и в их первый вечер, случившийся почти год назад. Юри стиснул руку Виктора в своих, внезапно яростно не желая отпускать ее.
— Виктор, — сказал он, как будто протягиваясь через огромную пустоту и наконец касаясь чего-то плотного, настоящего. — Я тоже тебя люблю.
***
«Дорогие Юра и Мила».
Виктор остановился, задумчиво прикусив кончик ручки. Он откладывал написание ответа в течение нескольких месяцев, но с января появился постоянный наземный маршрут для доставки почты в город и из него, и вероятность того, что письмо действительно дойдет до них, значительно повысилась.
«Благодарю вас за ваши добрые пожелания и приветствия; пожалуйста, передайте всем и мои. Юра, приятно слышать, что твоя дорогая мама по-прежнему с тобой и работает.
Я хочу выразить огромное восхищение и поздравить вас и ваших товарищей с успешным прорывом немецкой блокады. Будучи сыном Ленинграда, я никогда раньше не испытывал такой гордости, как сейчас, когда думаю о вашей храбрости и силе и о полном разгроме немецких войск. Твердо верю, что это скоро произойдет. Сожалею, что, возможно, пройдет какое-то время, прежде чем я смогу послушать музыку, о которой ты написал, но постараюсь по возможности поискать ее, когда смогу. Уверен, что она вдохновит любого из наших союзников на такое же мужество и пробудит в них гордость».
Ему хотелось бы узнать имя композитора. Юри ничего не слышал о ней при периодическом прослушивании английского радио, но он нечасто включал его. Виктор только и предавался мечтаниям о том, как они бы послушали ее вместе, прижавшись к маленькому приемнику Юри, чтобы разделить что-то от атмосферы города через музыку, даже если Юри никогда не попадет с ним в Ленинград. Это осознание убивало его. Но способ должен быть, даже если на это потребуются годы. Когда законы против гомосексуалистов будут отменены, когда коммунизм придет в Японию или в Великобританию, когда все границы между странами падут, они смогут свободно любить друг друга. И он будет ждать Юри, если потребуется.
«А что касается герра Гитлера, если он достаточно глуп, чтобы появиться у вас на пороге, тогда, пожалуйста, окажите ему самый теплый прием, прежде чем нажать на курок».
Однажды какой-то дурак дал Миле маленькую игрушечную рогатку в качестве подарка на день рождения, и половина окон по соседству оказалась разбита. Он не сомневался, что с винтовкой ее вид был грозным.
