Виктор откинулся назад на рабочем стуле и посмотрел на потолок в поисках вдохновения. Если бы он мог написать все, что хотел, то бы упомянул о том, что все разговоры с его контактами и осведомителями стали намного более мрачными после победы Советского Союза под Сталинградом. Он бы написал о растущей обеспокоенности итальянцев в отношении операций Союзников в Средиземном море, об их уязвимости теперь, когда Тунис был для них потерян, о том, как на другой стороне мира американцы и австралийцы обрывали японские линии снабжения, и один за другим острова зачищались от их присутствия.
Он бы написал о любви. Кроме этих сумасбродно храбрых детей, ему больше некого было считать семьей. Он бы написал им о том, что никогда не представлял себе, что даже живя в центре гитлеровского змеиного логова, он найдет мир, взаимопонимание и то, что заставит его измениться, родиться заново. Он бы сказал им, что даже в самой кромешной тьме все равно можно найти товарища, который зажжет спичку.
«Будьте светом друг для друга. Искра зажжена; теперь все мы должны раздуть из нее яркое пламя».
Перед его глазами все еще стоял тот день, когда он встретился с Фельцманом в их обычном парке. Купив около ворот горячую сосиску, намазанную горчицей и завернутую в булочку, он жевал ее, пока они прогуливались.
— Могу я задать тебе личный вопрос, Дед? — спросил он, когда обменял письмо на очередную свернутую газету.
— Этих личных разговоров у нас было столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит.
По крайней мере, он не ответил «нет».
— Я знаю, что религия тебе не важна, ты сам так говорил. Но ты почти никогда не позволял мне угостить тебя едой — и вряд ли позволишь сегодня. Тем не менее, когда это случалось, ты старался придерживаться всех канонов, хотя ты знаешь, что на кухне могут делать все что угодно за спиной клиента. Почему ты это делаешь?
— Не твое это дело, — бросил Фельцман с явным раздражением в голосе, но как только Виктор собрался извиниться, он вздохнул. — Мой отец был раввином, очень набожным человеком, а вещи, которые усваиваешь в детстве, — они проникают в твои инстинкты, в твои кости. Когда он умер и месяц спустя началась Великая война, я понял, что Бога в таком мире не может быть. Это потрясло меня, но я и раньше не особо усердствовал в соблюдении заповедей отца. А потом, в этом городе… — он обвел жестом гуляющих людей. — Я бессилен здесь. Работа, которую мы делаем, жизненно важна, но, черт возьми, как же все медленно! Во всяком случае, я знаю, что один маленький лицемерный человечек в Канцелярии столь же бессилен перед тем, что у меня в костях и в сердце, как и я бессилен пойти и приставить нож к его шее, как он того заслуживает. Но пока я жив и свободен, я показываю ему кукиш всеми доступными способами. Важны не детали. Важен смысл.
Искра, мерцание света, чтобы бросить вызов тьме. Виктор улыбнулся, откусывая сэндвич.
— Спасибо, Дед. Теперь мне стало намного понятнее.
— Вот и прекрасно, — Фельцман скосил на него взгляд. — И больше никогда не расспрашивай меня обо мне, и это приказ.
***
— Тост! — выкрикнул Виктор, подливая Юри, и только боги знали, где ему удалось достать бутылку марсалы (2). Вино было теплым и било в голову, и Юри поднял бокал. — За наших смелых, бесстрашных и, я уверен, ослепительно прекрасных товарищей, которые сегодня вкушают… какие-нибудь итальянские блюда, о которых я даже думать не могу! За канадцев, индийцев и французов, и, кажется, там было и несколько британцев, нет?
— За свободную Сицилию! — согласился Юри, со звоном чокнувшись с Виктором, и выпил залпом сразу половину. Напиток приятно обжигал язык и щекотал глотку.
— За генерала Эйзенхауэра, чье имя звучит по-немецки, но он им не является, так что все в порядке!
— За то, чтобы Муссолини (3) убрался в ту яму, из которой выполз!
— О, отличный тост, iskorka moya!
Юри получил это прозвище несколько месяцев назад и все еще не знал его значения, но ему было по душе, как это звучало резко-бойким голосом Виктора. Виктор хихикнул и встал ближе, обвив его талию рукой.
— За то, чтобы герр Гитлер присоединился к нему в очень скором времени!
— Вышло бы веселенькое шоу, как сказали бы в Оксфорде! — Юри поставил бокал на стол, обнял Виктора за шею обеими руками и втянул его в поцелуй — сладкий и пьянящий. Виктор прильнул к нему, вжимая тело в тело и слегка двигая бедрами, словно в танце. Его рот скользнул к краю челюсти Юри.
— Жаль, что у меня нет радио, — задумчиво произнес он. — Такого, как твое, чтобы мы могли слушать английские станции. Или даже джаз в исполнении американцев, — он сделал шаг назад, затем вперед и снова назад, и Юри повторил движения, немного пошатываясь от алкоголя в крови. — Я хотел бы потанцевать с тобой.
— И я.
Глянув краем глаза, Юри заметил, что бокал Виктора был явно более полным, чем его собственный. Выудив единственный пфенниг из кармана брюк, он бросил его в вино Виктора с быстротой и ловкостью, подобающей тайному агенту.
Виктор заглянул в бокал, затем перевел взгляд на Юри — и снова на вино:
— Зачем ты это сделал?
Разве это не очевидно?
