— Теперь ты должен выпить до дна, — терпеливо ответил он.
— Я должен?
— Да, — Юри икнул. — Я обыграл тебя на пенни… то есть, на пфенниг. Такие правила.
— Ах да, правила, — кивнул Виктор, выражая тоном голоса понимание, которое при этом отсутствовало на лице. И все же он выпил содержимое за раз, дав монетке погреметь на дне, и усмехнулся. — Есть ли другие правила?
— Хм-м, — задумался Юри, протягиваясь за его спину, чтобы взять бокал. Было бы несправедливо не допить его. — Да. Много.
— Ты должен рассказать мне, — томительно прошептал Виктор, отклоняясь назад. В голове Юри тут же промелькнула мысль: какие бы вычурные наряды Виктор ни носил, он никогда еще не выглядел красивее, чем сейчас — в рубашке с закатанными рукавами и на босу ногу, с подтяжками, спадающими с плеч, и расстегнутыми у воротника пуговицами. — Мне нравится, когда ты говоришь мне, что делать.
Было очень хорошо — нет, просто прекрасно! — когда они впервые занялись любовью; событие, полное смеха и открытий, ознаменовало конец многих лет вынужденного целибата для обоих. Но теперь они знали друг друга, знали, как касаться и где задерживать прикосновения, как довести друг друга до едва стерпимого накала, а потом сладко высвободить из пут напряжения, и это не было похоже на то, что Юри когда-либо испытывал ранее. С большинством мужчин он проводил всего одну или две ночи, и после они едва ли помнили имена друг друга. С Рюичи-куном все было слишком неустойчивым и секретным, чтобы по-настоящему расцвести. Возможно, он мог бы дойти до этого с Генри, когда учился на первом курсе, но Юри слишком устал постоянно просыпаться в шесть утра, когда тот уносился на тренировки по гребле, чтобы мириться с этим слишком долго. Тристан был ближе других, и Юри действительно любил его, как умел, ценил его романтичность и тонкий юмор, но никогда не чувствовал себя настолько глубоко понятым, не ведал этой загадочной связи, которая легко преодолевала границы слов и со всей силой раскрывалась в моменты, когда их с Виктором тела беззвучно двигались вместе.
Из-за нацистских наставлений о том, что у каждого должно быть много (немецких) детей, но при этом никто не должен получать удовольствие от процесса, презервативы и адекватную смазку достать было затруднительно, но существовало много других способов испытывать наслаждение и без них.
Они свалились в постель, смеясь и неловко вцепляясь в одежду друг друга. Поцелуи Виктора были небрежными, но он точно знал, как надавить губами и зубами, чтобы оставить на изгибе шеи и плеча Юри отметины, которые держались бы несколько дней. Юри запутал пальцы в светлых волосах, прикусив губу, когда Виктор стянул с его плеч рубашку и заводил ртом по груди.
Он хотел каждый засос, каждую царапину, хотел окунуть Виктора в самую суть своего тела и никогда не отпускать. Он хотел, чтобы его пальцы, впившиеся в плечи Виктора, навсегда оставили отпечатки. Они тонули друг в друге, и «мое» и «твое» сливались в одно слово.
Хотя ранее они пили вино и поднимали тосты за Союзников, сквозь восторг и туман опьянения он знал, что над обоими нависло предчувствие: когда победа, к которой они стремились, придет, все кончится. Людям вроде них не было позволено иметь что-то долговременное, но он хотел, о, как он хотел, чтобы Виктор принадлежал ему навечно!..
— Люблю тебя, — едва слышно произнес Виктор ему в живот, снимая мешающие подтяжки и расстегивая ширинку между поцелуями, — люблю тебя, Юри, моя искра, мой свет, — он поднял голову, и их глаза встретились. — Ты выглядишь грустным, — сказал он через мгновение.
Юри покачал головой:
— Я в порядке.
— Нет, ты не в порядке, — заключил Виктор и приподнял брови. — Не знаю насчет тебя, но я не стану прикладываться ртом к достоинству мужчины, если он выглядит таким несчастным при этом.
— Ты звучишь, как старая домохозяйка, — рассмеялся Юри и погладил его волосы. — Что ж, ладно. Когда мы победим, я потеряю тебя. Я хочу, чтобы мы победили. Мы должны победить, но я не хочу тебя отпускать.
Сглотнув ком в горле, Виктор склонился, чтобы оставить поцелуй прямо под чуть выступающей сбоку косточкой.
— Я тоже, — сказал он быстрым шепотом. — Но пока маршал Василевский (4) не пройдет через Бранденбургские ворота (5), я буду принадлежать тебе, — он снова прикоснулся к его телу губами, чуть ниже. — И все время, которое у нас есть, я хочу наслаждаться, — новый поцелуй, еще ниже, — каждым, — и еще один, — мгновением.
— Если — черт — если ты не станешь причиной моей смерти до этого, — кое-как выговорил Юри, и вдруг его печаль и остатки опьянения отступили. Вместо них все заполнило резкое осознание того, где именно был рот Виктора, а где не был. Почувствовав его улыбку и маленькие междометия кожей, Юри вцепился пальцами в простынь. — Ты ужасный человек. Поверить не могу, что люблю тебя.
— Но ведь любишь, — тихим, глубоким голосом ответил он, прежде чем наконец, наконец прекратить дразнить, и тогда Юри закрыл глаза и позволил себе забыть обо всем на свете.
__________
1. Цитата ветерана Второй мировой войны и президента США Д. Эйзенхауэра.
