— Не пытайся играть со мной, Юри, — сказала она, закрывая дверь машины. — Я наблюдала, как в течение трех лет ты разбивал сердца половине молодых людей в Оксфорде. Я нутром чую, если у тебя кто-то появляется.
— Я не разбивал ничьих сердец! — запротестовал он, осторожно следуя за Минако по дорожке, заканчивающейся перед входной дверью.
— Разумеется, ты этого не делал, поэтому бедный сынок Дота провел три урока у Челестино, сморкаясь от горя в задачник по математике, так как ты не захотел видеть его снова после того случая, когда он позволил тебе упасть в Черуэлл.
Она, должно быть, преувеличивала. Эта дурацкая попытка поплавать на лодке была по-прежнему одной из самых смущающих вещей, которые когда-либо случались в жизни Юри; если он и не встречался с Горацио после этого, то только чтобы не умереть от стыда.
Минако открыла перед ним дверь.
— Я сразу вижу, когда ты пытаешься сменить тему. Я хочу знать, кто же заставляет тебя так улыбаться. Давненько такого не было.
— Позволь мне хотя бы сначала поставить эти коробки, — уклончиво ответил Юри.
Он и Виктор кратко обсудили, как подать тот факт, что их «познакомили» на концерте Фабианского общества, насколько Минако и Челестино было известно. Или ему придется лгать обо всем подряд — а Минако была, пожалуй, лучшей разоблачительницей лжи, когда-либо работавшей на МИ-6 — или понадобится создать полуправду о какой-нибудь связи, мгновенно возникшей тем вечером. Маленькая, своенравная часть Юри хотела сохранить Виктора только для себя, ни с кем ничем не делясь, но другая его часть испытывала головокружительное предвкушение от возможности поведать хотя бы немногое нескольким близким ему людям.
— О, просто положи их в гостиной. В этот раз я здесь всего на две ночи. Я смогу спокойно разобрать их, когда мы оба приедем сюда летом на более долгий срок. Сейчас я поставлю чайник, а после ты расскажешь мне все.
Лондонский дом Минако и Челестино был восхитительной эклектикой международных влияний: итальянская мебель, американские картины, красивый турецкий килим(6) в коридоре, ведущем на кухню. Чайник, начинающий свистеть на плите, был типично английским, но у Минако также имелся подходящий кюсу(7) и набор чашек из Хасецу, чтобы утонченно наслаждаться ее тщательно оберегаемым запасом настоящего сенча (8). Порой она передавала ему упаковку-другую, как если бы была его личным бакалейщиком и у него на чай было несколько купонов в год.
Юри присел, и Минако выжидающе посмотрела на него через кухонный стол.
— Ну, на самом деле это длится только две недели, — начал он. Две недели, в течение которых он и Виктор виделись друг с другом чаще, чем можно было позволить себе в Берлине в течение двух месяцев. Если бы Юри не согласился ранее встретиться с Минако в эту субботу, они с Виктором, несомненно, снова оказались бы полностью потерянными для внешнего мира в объятиях друг друга. — Но все… все очень хорошо.
— Так кто же он?
— Ну, это… Ты помнишь джентльмена, с которым Челестино познакомил меня в концертном зале «Blackheath»?
Чайник чуть не выпал из рук Минако, пока она заливала туда воду.
— Юри! После того, как я провела годы, представляя тебе всем самым красивым мужчинам, которых знаю, ты принял его выбор? Обидно.
Вот если бы она сочла нужным свести Юри с давно потерянной любовью его жизни…
— На той неделе мы случайно встретились еще раз — и понеслось, ну, ты знаешь.
Она подошла к стойке и поставила на стол все еще заваривающийся чайник и чайные чашки.
— Напомни, как там его зовут? Мистер Михайлович?
— Да, — подтвердил он. — Виктор.
Впервые Юри назвал это имя кому-то другому. Это было приятно.
— Значит, он русский? — она подняла крышку чайника, чтобы проверить готовность чая и, удовлетворившись, начала разливать его по чашкам. — Вот поэтому-то мы и думали, что ты мог бы сойтись с мистером Чуланонтом, а он — с тобой. Иногда проще всего с людьми, которые уже знают, каково это — не вписываться в общество.
Юри наклонился, чтобы вдохнуть насыщенный и изысканно горький запах. Минако могло быть далеко до мастера сенчадо (9), но напиток все равно был вкусным и до боли напоминал о доме.
— Каждый раз, когда я пил чай, приготовленный англичанами, то не мог не задумываться: зачем вести столько войн, чтобы в итоге заваривать его так бестолково?
— Англичане — идиоты, Юри, — ответила она, — и я говорю это как один британский гражданин другому. Кстати, Челестино рассказывал мне то, что узнал об этом Викторе, когда они встретились, но не так много. Он здесь как учитель?
— Да, преподает в колледже в Луишеме. И утверждает, что в этом он не очень хорош.
Было ли это реалистичной оценкой или просто проявлением скромности, Юри не мог сказать. Виктор всегда преуспевал в качестве актера, легко входя в роль, но терпение, не менее важное для их работы, а особенно — для преподавания языка начинающим, не всегда сопутствовало ему.
— Зато, видать, хорош в других вещах, —Минако подмигнула.
Юри почувствовал, что его лицо вспыхнуло, и попытался спрятаться за чашкой.
— Я не собираюсь обсуждать это с тобой! — буркнул он, и она рассмеялась.
