— Да ладно! Я, быть может, и старая, но еще не мертвая. А что, когда я была в твоем возрасте, у меня был молодой французский любовник, который очень… — в шоке Юри зашелся внезапным, громким кашлем, и Минако, взглянув на него, подняла брови. — Хорошо, тогда я буду рассуждать сама по себе: он очень красивый, даже с этими волосами.
Волосы у Виктора могли бы отрасти хоть до пояса, и даже так он наверняка отлично бы смотрелся. Юри очень любил, как пепельные пряди падали на его лицо во время поцелуев, как они выглядели разметавшимися по подушке; Виктор показывал ему, как расчесывать их и собирать в хвост на затылке — и это Юри просто обожал. Минако устремила на него взгляд, который был в равной степени и любящим, и знающим, и похлопала его по руке.
— Мне действительно приятно, что ты снова выглядишь счастливым, Юри. Я хотела бы наблюдать такую улыбку на твоем лице все время.
— Я… он мне действительно нравится.
Это было чудовищное преуменьшение, как будто он сказал, что ему нравится дышать.
— Ну, Челестино будет отсутствовать большую часть июля и первую неделю августа — он и мистер Чуланонт посетят некоторые семинары в Институте перспективных исследований в Принстоне (10), но как только он вернется, может, ты и твой молодой человек хотели бы заглянуть к нам на ужин?
Это звучало невероятно нормально, почти так же, как если бы Минако и Челестино были пожилой английской парой, а Виктор — юной особой, которой Юри собирался сделать предложение. Не то чтобы у них впереди была вечность, но он не собирался упускать ни одного мгновения жизни с ним, пока мог.
— Сообщи мне дату, которая вам подойдет.
***
Независимо от того, сколько раз Виктор перечитывал заголовок, тот не менялся.
«ТРАГИЧЕСКИЙ ВЫБОР ПЕРЕД ЗАПАДНЫМИ СОЮЗНИКАМИ, — читал он. — РУССКИЕ ПРИЗЫВАЮТ К ОБЪЕДИНЕНИЮ С ВОСТОЧНОЙ ЗОНОЙ».
По правде говоря, Виктор уделял очень мало внимания новостям за последний месяц. Внезапно все пустоты его дней оказались заполненными до предела — и не только их тайными встречами с Юри; казалось, что летом Лондон расцвел романтикой, соперничая с Парижем, и Виктор хотел испытать это, хотел разглядывать корабли на реке и сидеть в парках, читая стихи, хотел по-настоящему пожить в этом городе до тех пор, пока это было возможно.
Забастовку портовых рабочих пропустить было трудно — Виктору даже приходилось корректировать некоторые из его обычных маршрутов, чтобы избежать пересечения с пикетами, а в общественном транспорте нередко можно было услышать разговоры про лайнер «Empire Windrush» (11) и про его недавних пассажиров из Кингстона, которые варьировались от забавных до весьма подозрительных, но ситуация в Берлине каким-то образом полностью прошла мимо него.
«Вопрос, который скорее всего будет самым насущным для министра иностранных дел, заключается в том, как далеко мы теперь готовы зайти в нашей решимости оставаться в Берлине. Готовы ли мы, например, к риску применения силы и возможной войне? Эта проблема, сколь бы ужасной она ни казалась, уже была рассмотрена в обязательном порядке Соединенными Штатами до того, как наступил текущий Берлинский кризис».
Ему стало не по себе. В его уме и воспоминаниях Берлин существовал в странном континууме между довоенной славой и послевоенными руинами, на которые он оглядывался из кузова трясущегося военного грузовика чуть более трех лет назад. Берлин ассоциировался с серой формой гестапо и белым одеялом зимнего снега, с коричневой формой детей и кроваво-красными нацистскими повязками. Перед глазами вырастали здания, окрашенные в черный цвет артиллерийского дыма в вихрях горячих желтых искр сотен пожаров. Берлин — это люди, тысячи, миллионы людей, которым за пределами советского сектора теперь отключили электричество и перекрыли транспортные пути из-за якобы «технических сбоев».
«Такие оправдания, а именно этим они и являются, нельзя принимать за чистую монету», — высказал свое мнение корреспондент «Гардиан», и Виктор почувствовал еще одну волну тошноты. Не так давно он сам бы поверил в эти вещи, и часть его все еще хотела найти этому оправдание. Британская пресса не была «Правдой», конечно, но вряд ли они были свободны от своих собственных предубеждений; вопрос о введении новой немецкой марки в любом случае мог бы решаться более дипломатичными методами со стороны Запада. И маршал Соколовский конечно, конечно же не позволил бы людям западного Берлина просто голодать. Хотя Виктор растерял свои иллюзии относительно морали лидеров Советского Союза, объединение Берлина (12) под советским контролем в качестве новой цели могло бы обернуться серьезным тактическим промахом.
И они провоцировали американцев. Никто на свете не знал, о чем думал Трумэн (13), наблюдая из-за океана. Никто не знал, как быстро или медленно сила, которой он теперь обладал, породит безумие. Сталин и так уже был откровенно сумасшедшим, но он не мог послать ни одного бомбардировщика, чтобы уничтожить вмиг целый город. И сколько еще раз американцы будут позволять себя укусить, прежде чем решат прибить муху?
