— Ты знаешь, что я передавал англичанам подробности всех японских шифров и технологий кодирования, следовательно, и американцам, верно? — сказал он, и Виктор кивнул. Голос Юри звучал не так жестко, как он ожидал, но, возможно, ему просто не хватало понимания какого-то нюанса английского языка. — И ты знаешь, что они утверждают, что причина, по которой они сбросили бомбу на Японию, — это то, что они просчитывали движения войск, точно зная, насколько кровавым и трудным было бы вторжение? Это из-за меня. Из-за знаний, которые я вручил им много лет назад, — он медленно выпустил воздух из легких, и это звучало печальнее и утомленнее, чем просто вздох. — Я вырос примерно в ста километрах от Нагасаки. Там жил старый друг моего отца, и мы иногда навещали его. В городе пролегал трамвайный маршрут, которым мы всегда пользовались, и на повороте можно было вдруг увидеть всю гавань, холмы вокруг нее, небо и океан вдалеке… — после этих слов Виктор, наконец, взглянул выше. Глаза Юри влажно блестели. — Я не знаю, правильно это было или неправильно. Стало бы военное вторжение на острова еще более разрушительным для Японии? Я даже не могу представить, как такое вообще можно решать. Я только знаю, что в жизни есть прекрасные вещи и есть тысячи людей, которые исчезли теперь навсегда. Из-за меня.
Слов больше не было. Виктор распахнул руки, и Юри, отшвырнув одеяла, скользнул под них в его объятия. Их лбы соприкоснулись, и Юри немного всхлипнул:
— Я не сказал бы, что это не имеет значения. Еще как имеет. Но ты не… Виктор, разве ты не видишь, что мы одинаковые? Мы всегда были такими.
Виктор не знал, как реагировать на это заявление, но даже после всего, что произошло вчера, он все еще отчаянно желал близости. Их лица находились рядом, и можно было рассмотреть каждый оттенок цвета в глазах Юри: сепия перетекала в кольцо из бронзы и золота вокруг его зрачков, и их ответвления напоминали львиную гриву. Его ладони прижались к прохладной коже его спины.
— Считается, что война закончилась, — едва слышно сказал он. — Но внутри меня, в моей голове она все еще продолжается.
— Я знаю, — спокойно ответил Юри. — Иногда ночами мне снятся ужасные, удушающие сны. Как будто я в ловушке, и бомба падает, снова и снова, и я не могу ничего поделать.
— Даже когда я бодрствую, то, услышав порой какой-нибудь звук или почувствовав запах, я мысленно вновь оказываюсь в Берлине, в Варшаве или в Минске, — продолжил он, и рука Юри, опустившись на его плечо, стала водить по нему, избегая шрамов. — Я солдат, я всю войну готовил себя к тому дню, когда буду сражаться, но в глубине души на самом деле остаются не сражения. Остается то, что люди делают потом, после победы или поражения.
— О, Виктор, — сказал Юри, и в его глазах было столько нежности, что это разбивало сердце, — и ты думал, что я оттолкну тебя сейчас, после вчерашнего, после всех этих лет?.. Тебе нужно находиться в тысячах километров от меня, чтобы я держался подальше.
Даже несмотря на то, что разговор вышел тяжелым, Виктору показалось, что на сердце внезапно стало легче — оно будто взлетело.
— Я все еще влюблен в тебя, ты знаешь, — прошептал он.
Юри на короткое мгновение зажмурил глаза.
— Я не думаю, что когда-либо переставал любить тебя.
— Но я не хочу подвергать тебя опасности.
— Я тоже, — ответил Юри и напрягся от беспокойства: — Если ты думаешь, что это… Если ты хочешь это прекратить, тогда, обещаю, я отойду в сторону, я не хочу, чтобы ты думал…
Почти усмехнувшись, Виктор повернул голову, чтобы очень осторожно поцеловать Юри в губы, несмотря на мешающее присутствие очков между их лицами.
— Меня не волнует, насколько велика опасность. Если ты думаешь, что я как-то способен удержаться от прикосновений к тебе… — он направил Юри на спину, как бы в доказательство своих слов. — Не могу поверить, что мне это не снится. А ты уверен, что ты действительно реальный?
В ответ Юри снял очки и снова поцеловал его, совсем не ласково: зубы зажали нижнюю губу Виктора, и затем язык резво проскользнул в рот, провоцируя новый жар, подчиняющий его тело.
— Я еще покажу тебе, насколько я реальный, — сказал Юри, оторвавшись от поцелуя, который Виктор пытался углубить, — но сначала я хотел бы позавтракать.
Виктор рассмеялся:
— Ты сказал, что у тебя есть настоящие яйца? Так вот. Ты никогда в жизни не отведаешь омлета лучше, чем тот, что я приготовлю по рецепту моей бабушки!
— Мне бы это понравилось, — улыбка Юри излучала тепло, тая́ в себе обещания, и это было самым прекрасным, что Виктор когда-либо видел.
***
— Итак, — изрекла Минако, вытаскивая очередную коробку из багажника машины и аккуратно устраивая ее поверх штабеля из других коробок, уже находившихся в руках Юри, — расскажи мне о нем.
— О ком?
По крайней мере, у него в руках уже нагромоздилось достаточно барахла, чтобы его румянец оказался скрыт за ним. Он старался удерживать равновесие и выпрямил спину, когда сделал шаг на тротуар.
