Поставив стакан на прикроватную тумбочку, он залез поверх одеяла и дотронулся до волос Виктора, чтобы заправить прядь за ухо.
Во рту тут же пересохло.
— По-английски подойдет, — сказал он.
— Что бы ты хотел на завтрак? Мы съели последний хлеб прошлой ночью, но у меня есть немного овсянки, можно сделать кашу, и целых полдюжины настоящих яиц от моего коллеги — его жена держит цыплят, и…
— Юри.
— Что?
Ладонь Юри, которая неторопливо поглаживала его волосы, внезапно замерла. Было бы гораздо легче сделать это, не глядя Юри в глаза, не видя этой любящей и трогательной обеспокоенности на его лице.
— Мне нужно… я должен рассказать тебе кое-что. О себе. Я знаю, что мы договорились не затрагивать тему работы, но это было до… И ты заслуживаешь знать. Знать, кто я на самом деле.
Юри снова начал перебирать его волосы, расчесывая пальцами спутавшиеся после сна пряди.
— Ты не обязан рассказывать мне то, что не хочешь.
Виктор положил голову ему на ладонь и закусил губу. Во всяком случае, он знал, с чего начать:
— Ты помнишь ту Пасху в Берлине, когда мы поспорили о том, что произошло в Катыни? — спросил он, и Юри кивнул. — В общем, я… Мне снова нужно извиниться, потому что ты был прав. Это… мы… это сделали мои товарищи из НКВД. Они без всякой причины убили более двадцати тысяч поляков, заключенных в лагерях. И это… это только одна из многих вещей.
Он немного приподнялся в постели, заставляя себя не отводить глаз от Юри, и указал на шрам от огнестрельного оружия на правом плече, тот, который Юри целовал прошлой ночью с такой наивной нежностью:
— А это? Ты, наверно, думаешь, что меня подстрелил какой-нибудь нацист во время захвата Берлина, пока я вершил там что-то грандиозное и смелое? Нет. Меня подстрелила еврейская девушка в польской деревне. Она и ее сестры выжили в лагере Майданек (3), но когда Красная армия пришла, чтобы освободить его, некоторые из моих товарищей… — он выплюнул слово со всем заслуженным отвращением, — они выяснили, что там были девушки — они едва-едва вышли из детского возраста, Юри — и они… — он сглотнул и не закончил это предложение вслух. — Ей удалось украсть один из их пистолетов и убить мужчин, которые это сделали, и затем девушки бежали. Я ехал в Минск в машине скорой помощи, за рулем была женщина-водитель; когда мы увидели, что группа девушек идет по обочине, я попросил ее остановиться и вышел, думая, что им можно помочь, но те увидели только еще одного мужчину в советской форме. Мне повезло, что водитель немного говорила по-польски — она смогла пообщаться с девушками и объяснила, что с нами больше не было никого, кто стал бы стрелять в них. Ни одна из них не подошла ко мне, они не разрешили нам подвезти их куда бы то ни было, но я убедил мою спутницу отдать им все запасные боеприпасы, которые у меня были.
— И ты считаешь, что эта история заставит меня каким-то образом разлюбить тебя? — тихо спросил Юри. Виктор нахмурился и покачал головой.
— Не имеет значения, что я совершил маленький поступок, который был человечным и достойным. Важно другое: мне стало ясно, что все было ложью. Все о нас — освободителях, принесших свободу и социализм людям, пострадавшим от зверств нацистов. Я видел целые деревни и города, сожженные Красной армией дотла, и ограбленных, искалеченных и убитых людей. Ты знаешь лагерь, который немцы называли Освенцим (4), самый жуткий из всех? Мы использовали его — мы, советские люди, — чтобы разместить там наших немецких заключенных (5), — его начало тошнить, как и всегда, когда он позволял себе думать об этом слишком долго, не говоря уже о том, чтобы произносить такие вещи вслух. — И когда я вернулся в Москву, я узнал… Я гордился тем фактом, что смог выяснить многое о немецком вторжении до того, как оно произошло, и я стабильно отправлял информацию и даже заранее указал почти точную дату вторжения, и пусть все было плохо, но я верил, что делал вклад в то, чтобы не стало еще хуже. Но он — Сталин — отказался в это поверить. Армия была такая неподготовленная! Другие разведчики, англичане, американцы, все мы предупреждали его, но он, конечно, знал лучше. Так погибло двадцать миллионов человек, — глотку стянуло от напряжения, и его голос снизился до шепота. — И я все еще участвую в этом. Все еще офицер. Все еще разведчик. Ради сумасшедшего самодура, ради страны, где есть мужчины, которые скажут девушке, что она свободна, а затем попытаются опорочить ее.
Выражение лица Юри было нечитаемым. Виктор закрыл глаза.
— Я возьму свои вещи. Мне очень жаль. Я должен был рассказать тебе все до того, как мы… это было так эгоистично с моей стороны, и я знаю, что ты должен…
— Виктор, пожалуйста, посмотри на меня.
Он приподнял веки, но удерживал взгляд в точке под подбородком Юри, подальше от пронзительного осуждения, которое наверняка застыло в его глазах.
