— Прежде чем мы начнем есть, — торжественно произнес он, — позвольте поблагодарить моего прекрасного ученика, мистера Чуланонта, который отвлек чиновников на таможне, чтобы я провез пасту в эту богом забытую страну. И также понадеемся, что употребление сушеных спагетти и соуса на основе консервированных томатов из Квинтона не вызовет гнева моей дорогой покойной Бабушки, потому что она действительно угрожала несколько раз, что достанет меня даже из могилы. Аминь.
И даже если бы почившая бабушка сочла еду не вызывающей доверия, блюдо все равно было изумительным, хоть и простым, и вкус только усилился благодаря вину, которое Минако продолжала щедро подливать. Они много говорили об Оксфорде, куда Юри пространно пообещал однажды свозить Виктора, о поездке Челестино в Америку, об Олимпийских играх, необычайной летней жаре и о недавно поставленной пьесе друга Минако. Когда они закончили есть, Юри в открытую сжал руку Виктора над столом; лицо его порозовело, и не только от алкоголя, и он держал подбородок высоко и гордо.
На десерт был слегка подгорелый хлебный пудинг, и, похоже, наступил подходящий момент, чтобы последовать совету Юри и попросить Минако и Челестино рассказать о том, как они познакомились. Челестино прижал руку к сердцу с огненной страстью на лице, и Минако захихикала.
— Моя семья всегда покровительствовала искусству, — сказал он, — и меня воспитали высококультурным молодым человеком. Вы, конечно, слишком молоды, чтобы знать такое, но в течение почти двух десятилетий во всем мире не было более утонченного зрелища, чем прима-балерина Окукава Минако, освещенная огнями рамп, доводящая всех зрителей до слез или до смеха одним только танцем. Я впервые увидел, как она выступает, когда был молодым офицером в Париже во время Первой мировой войны, и у меня, кстати, все еще лежит коллекция плакатов с ее выступлений. Однажды мой хороший друг спросил, не хочу ли я пойти за кулисы и встретиться с самой талантливой танцовщицей в мире, ну и…
— Понимаете, — продолжила за него Минако, — я встречала очень много напыщенных, богатых и скучных людей, которые думали, что я вывернусь наизнанку, лишь бы выйти за них замуж, тем более что мне было тридцать четыре года — а для женщины это вопиюще древний возраст, чтобы оставаться незамужней. Поэтому когда кто-то спросил, не хотела бы я познакомиться с двоюродным братом маркиза Чолмондели, конечно же, мне пришлось это сделать, но я заранее настроилась негативно. И вот этот джентльмен, — она указала на мужа бокалом вина, — зашел в комнату, посмотрел на меня так, как будто с ним случился электрический шок, и как только нас представили, он начал болтать об алгебре, теории музыки и геометрии танца. Впервые за все годы какой-то мужчина не из балетного мира разговаривал со мной так, как будто у меня все в порядке с головой.
— Я думал, что вел себя как полнейший дурак, — радостно добавил Челестино, — но эта беседа стала одной из самых интересных за всю мою жизнь! Мы переписывались в течение нескольких лет; она редактировала для меня монографию в 1926 году. И в конце концов я предложил ей взять расширенный отпуск или попробовать переехать полностью, если она выйдет за меня замуж.
— Переезд в Оксфорд позволил мне получить ученую степень и удовлетворить другие интересы за пределами искусства, а также выполнить просьбу моей двоюродной сестры Хироко и поспособствовать тому, чтобы ее сын провел хотя бы несколько лет за пределами Японии.
Юри нахмурился:
— Я не знал, что моя мать, оказывается, просила тебя пригласить меня поступать здесь.
— Юри, из вещей, которые ты никак не потрудишься узнать о своей матери, можно было бы составить энциклопедию, — сухо заметила Минако. — Так. Бренди!
Они переместились в гостиную с коньяком и сигаретами. Алкоголь и никотин, заполнившие кровоток Виктора, заставили его почувствовать себя свободнее и комфортнее. Когда они сели с Юри на диван, их бедра соприкоснулись, и не нужно было скрывать это, не нужно было притворяться. Челестино начал рассказывать долгую и сложную историю о весьма веселом инциденте, произошедшем на конференции Лейбористской партии в 1947 году, бросаясь именами, которые Виктор смутно знал из газет, но он так много возвращался к деталям, что уловить суть становилось уже невозможным.
— В любом случае, — сказал он, — дело в том, что Най обещал вернуть собаку до закрытия конференции, но все мы уже пели, приложив руку к сердцу… о, скажите, Виктор, Вы знаете песню «Красный флаг»?
— Ох, начинается, — пробормотал Юри себе под нос.
Челестино встал, ухватившись за подлокотник стула, торжественно вскинул руку и начал петь низким, гулким тенором. Эту мелодию Виктор часто слышал на многих рождественских празднованиях в Германии, но у нее был текст, который бы нацистам категорически не понравился.
— Цвет народного флага — густо-красный пурпур,
Он окутывал часто в муках павших тела.
Вопреки хладу в членах тех застывших фигур,
Кровь сердец их на фалды красной краской текла. (5)
Минако подавила смех, чтобы присоединиться к нему в припеве, звуча гораздо мелодичнее.
