— Так поднимем же стяг алый мы высоко.
И под тенью его проживем и умрем,
Трусы вздрогнут, предатели усмехнутся легко,
С красным реющим флагом мы по жизни пройдем. (5)
Юри чуть не помер от смущения, но Виктор громко вмешался:
— Да, конечно, я узнаю ее, — он никогда раньше в своей жизни не слышал эти слова. — Здорово вышло. Спасибо.
— О, Юри может спеть еще лучше, — сказала Минако, шаловливо сверкнув глазами, когда они с мужем присели. — Помнишь, ты однажды работал над эссе по Парижской коммуне, Юри? И вы с Робином сильно напились? Думаю, Виктор хотел бы послушать, что ты распевал в ту ночь.
Виктор краем глаза посмотрел на Юри, который бросил на него еще один отчаянный взгляд. Но это было слишком интересно.
— Я заинтригован, — сказал он, подмигивая.
— Я уверена, он докажет, что это того стоит, — добавила Минако, и Виктор не смог избежать легкого румянца.
Юри выглядел так, словно готов был кого-нибудь убить, но все же выпил остатки коньяка и прочистил горло. Челестино начал махать пальцами в такт, как будто дирижируя.
— Debout, les damnés de la terre, — начал Юри (6); его голос звучал осторожно и мягко, и на слова накладывались одновременно английский и японский акценты, — debout, les forçats de la faim.
Виктор знал эти слова гораздо лучше на русском языке, но не мог не присоединиться к Юри на следующих строчках:
— La raison tonne en son cratère, c’est l’éruption de la fin!
Юри улыбнулся ему, немного расслабившись, и Виктор обнял его за плечи.
— Du passé faisons table rase
Foule esclave, debout, debout
Le monde va changer de base
Nous ne sommes rien, soyons tout!
Хлопая в ладоши, Минако включилась вместе с Челестино в припев, и их голоса звоном взлетели к потолку в опьяненном восторге.
— C’est la lutte finale
Groupons-nous, et demain
L’Internationale
Sera le genre humain!
— Мне они нравятся, — сказал Виктор, когда они ехали на автобусе домой.
После коньяка он разомлел, и ему так и хотелось притянуть Юри поближе и испить последние ноты мелодии с его языка через поцелуй. Юри развернулся на сиденье перед ним, кратко обведя взглядом других пассажиров, прежде чем улыбнуться Виктору не менее опьяняюще, чем все то, что они влили в себя ранее вечером.
— Я рад.
***
— Итак, если построить логическую систему с множеством истинностных значений — за пределами трехзначной системы, такой, как у Лукасевича (7) — то она позволит нам излагать суждения по степеням истины, что приближает нас к подлинной математической модели неопределенности.
Парень, с которым Пхичит разговаривал, — Эллиот, кажется, так он представился — явно был актером, потому что выражение глубокого интереса на его лице трудно было подделать. По комплекции он был мощным, как портовый грузчик, и заплатил за первый раунд напитков; последнее очень радовало Юри, а первое, очевидно, Пхичита.
— Ну вот! — сказал Виктор, опять появляясь с кучей бокалов, кое-как стиснутых в руках. — У нас есть джин-слинг, крем с мятой, джин с тоником, вроде все, да?
— Ладно, Юри, ты можешь быть с ним, — одобрил Пхичит, забирая свою выпивку из рук Виктора.
— О, я просто счастлив получить твое разрешение.
Виктор сел рядом, передал Юри джин с тоником и, приподняв бокал со своим напитком, посмотрел сквозь него на свет.
— Я попросил бармена сделать такой коктейль, который мне, по его мнению, захотелось бы выпить. Он сказал, что это называется «Старомодный».
— О! — воскликнул Пхичит. — Приятная штука, один из барменов в Линкольне замешивает его выше всяких похвал. Это американский напиток.
Виктор поморщился и сделал осторожный глоток:
— Ну, полагаю, не во всем же Америка плоха.
За Пхичитом Юри разглядел небольшую сцену около главного бара «Salisbury». Они пришли сегодня ради одного джаз-бэнда, исполняющего музыку вживую, и все указывало на то, что разочарованными они не останутся. Высокий человек из Вест-Индии в невероятно хрустящем, струящемся черном костюме настраивал контрабас по нотам, которые британская женщина в соответствующем наряде играла на пианино. Эллиот начал рассказывать о своих нынешних репетициях, чтобы избавить всех от Пхичита и его разговоров о математике. Юри отхлебнул из бокала, наблюдая, как барабанщик вышел на сцену, а вскоре после него — человек с блестящими, зализанными назад волосами и с саксофоном на шее.
