Мысль об отречении от СССР и раньше посещала Виктора. Перед глазами все так же ярко стоял тот майский вечер в концертном зале, когда после бегства Юри из фойе его захватило неодолимое желание преклонить колено перед мистером Эттли, королем, архиепископом Кентерберийским или любым другим напыщенным империалистом Британии, лишь бы это только вернуло Юри обратно. Но когда в уме воцарилась ясность, то открылась другая картина. Может, у него и не осталось семьи в Советском Союзе, но любые связи с перебежчиком могли навлечь темные последствия и даже смерть и на Фельцмана в давно заслуженной отставке, и на Юру в самом начале карьеры. И как бы ни было тошно действовать против бывшего союзника, он понимал, что если его работа каким-то образом затормозит ядерные разработки Великобритании, то это будет только благом для мира. На одну бомбу меньше — на один город больше, и тысяча или миллион людей останутся целее, когда война неизбежно придет.
Впереди река уходила дугой на север, и где-то вдалеке за зданиями и ветвями деревьев старый Вестминистерский дворец взирал сквозь мрак на свое отражение в воде. То, что происходило в нем, имело какое-то значение для Юри, но еще больше — для Минако, Челестино и всего круга их друзей, распространявшегося до самых верхов правительства. То, что происходило там, влияло на всю страну, начиная от госпиталей и школ и кончая угольными шахтами. Но в чем был смысл любой из их инициатив, когда итогом следующих выборов могло бы стать полное разрушение прежних устоев? Он не был дураком, он читал Маркса. Советский Союз мог быть не совсем безупречным, делая большие ошибки в попытках прогресса в сторону коммунизма, но как вообще партия могла называться социалистической, если ее влегкую могла заменить другая партия при достаточном количестве голосов буржуазии и если ее лидеры преклонялись перед человеком, который называл себя императором, вместо того чтобы снять его с трона и расстрелять?
Он хотел бы верить в Англию, которая владеет банками и железнодорожными магистралями от имени народа, которая дает гражданство всем представителям своих бывших колоний, но она все равно оставалась бы той же самой Англией, которая занималась опустошением половины мира три сотни лет, той же Англией, где людям не предоставляли кров из-за цвета их кожи, той же Англией, где он и Юри не могли танцевать друг с другом, не подвергаясь опасности ареста. Это было бы предательство страны, которую он любил и которую потерял, ради страны, о которой он вообще не знал, что и думать.
Шесть с половиной лет в Берлине почти сломали его, но все это время Виктор боролся ради свободы советских людей и всего мира. Он не мог отвернуться от них ради столь малого.
Пока Виктор шел обратно, Биг-Бен отзвенел четверть часа, а потом раздались четыре медленных, гулких удара в колокол в честь четырех часов утра. Переступив порог квартиры, он сбросил пальто, ботинки и размотал шарф, вдыхая запахи старых книг, сигаретного дыма и сырой шерсти — всего того, что наполняло их дом. Когда он прошел на цыпочках в спальню, Юри шевельнулся и зажмурился от блеклого желтоватого света фонарей, просачивающегося с улицы из-за края занавесок.
— Какой ты холодный, — пожаловался он, когда Виктор забрался в кровать, но все равно притянул его к себе, в укромный уют одеял.
— Прости, что разбудил.
Юри сонно пробурчал что-то в ответ, располагая голову под его подбородком, и Виктор зарылся носом ему в волосы. Дыхание Юри постепенно замедлилось, и он снова провалился в сон.
Сквозь безмолвие спящего города Виктор услышал отдаленный перезвон колоколов для двух четвертей часа, раздающийся за пару миль ниже по реке. До рассвета было еще далеко.
***
Пикаванс предложил ему сигарету, значит, выговор Юри не грозил, но ситуация все равно начала нагнетать стресс, стоило только присесть на стул напротив директора Управления потребителей (1) МИ-6 в его кабинете. Задержав на Юри долгий задумчивый взгляд, Пикаванс встал и принялся молча расхаживать туда-сюда, пока Юри отчаянно пытался подавить все беспокойные мысли, одна хуже другой, курсировавшие в его голове.
В конце концов Пикаванс остановился перед настенной картой, вставленной в раму. Давно устаревшая, она показывала ярко-розовыми пятнами территории прежней Британской империи.
— Вы прекрасно справились со всеми спецзаданиями в Берлине, Кацуки.
— Спасибо, сэр.
— Выдающиеся результаты, и без всякой подготовки, да?
— Я научился стрелять еще в Оксфорде, сэр, но…
Пикаванс махнул рукой.
— Многие юнцы учились стрелять по мишеням, но перед лицом врага все равно мочились в штанишки. Но не Вы. Нужны железные нервы, чтобы сидеть в посольстве каждый день и таскать информацию из-под носа Осимы, — он постучал по Германии на карте. — Здесь Вы тоже хорошо себя показали. Я и не предполагал, что нам понадобится так много людей, владеющих немецким, даже спустя четыре года после конца войны. Вот тебе и русские, да?
Один русский сделал для Юри сегодня завтрак. Виктор даже украсил кашу сердечком, нарисованным с помощью золотистого сиропа.
— Да, сэр.
